Сын Голоса покачал головой и заметил, что я считаю его детей глупее, чем они есть. Я ответил, что живу среди этих людей тридцать пять лет и уже знаю, как они сохраняют правила. В качестве примера предложил вспомнить хотя бы мытьё рук.
— Э-Кар научил их мыть руки перед едой, чтобы они реже болели. Правило хорошее, и они запомнили его прекрасно. Недавно мы убили черепаху, разделали на мокром песке, уронили куски в тину. На мясе были кровь, грязь и песок. Перед тем как есть его сырым, люди тщательно вымыли руки, потом взяли чистыми пальцами мясо из грязи и съели. Действие сохранилось почти без изменений, а причина уже потерялась. С твоими камнями произойдёт то же самое, только вместо бессмысленно чистых рук останутся трупы.
Сын Голоса провёл большим пальцем по гладкой части посоха. Он напомнил, что именно поэтому впереди основной массы идут миссионеры, а затем объяснил собственную логику. Нельзя оставлять неверие среди людей, которые уже приняли Голос: один начинает сомневаться, за ним родственники, потом дети, и вскоре часть группы перестаёт выполнять правила. Одних рассказов тоже мало. Людей должна связывать не только общая еда, но и общий поступок. Те, кто вместе пролил кровь врага Голоса, запомнят этот день, будут бояться предать остальных и в опасности встанут рядом с ними.
— Миссионеры не будут впереди всегда, — ответил я. — Один погибнет, другой свернёт к знакомой группе, третий отстанет от вашей основной массы. Правило пойдёт дальше без объяснения. Они перебьют одну группу, потом встретят следующую и поступят так же. Чужие будут защищаться, твои последователи тоже начнут гибнуть. Для тебя это будет бессмысленная потеря людей. Для них сопротивление только докажет, что неверные ещё хуже. Они способны продолжать очень долго, потому что сами не поймут, в какой момент правило перестало защищать их и начало уничтожать.
Сын Голоса не согласился. Он был уверен, что Мудрый Голос защитит своих детей: отдельные группы могут погибнуть, но вера от этого не исчезнет. Одни последователи умрут — другие станут сильнее, третьи услышат проповедь позже. Даже если когда-нибудь не останется ни одного из нынешних людей, он найдёт новых и снова передаст им волю Голоса.
Я спросил прямо, означает ли это право убивать во славу Голоса. Вопрос его не удивил. Он напомнил, что убивали и я, и он, и Счастье, и Вождь; иногда человек погибает именно потому, что иначе из-за него погибнут многие другие. Мудрый Голос никогда не говорил ему, что убийство само по себе запрещено. Голос объяснял, кого нельзя трогать, а кого следует остановить навсегда.
Когда я спросил о людях, которые вообще ничего не знают о его учении, Сын Голоса ответил без колебаний. Все дикие тоже дети Голоса, просто пока не знают своего амма. Сначала им следует рассказать правду и дать возможность примкнуть. Если после этого они отвернутся от Голоса и станут мешать его детям, они должны уйти или умереть. Такова воля Голоса, и Сын Голоса не собирался исправлять её из страха перед возможными потерями.
— Возможно, раньше он хотел именно этого, — сказал я, — но теперь его воля изменилась.
Сын Голоса медленно поднял голову и потребовал объяснить, что я имею в виду. Даже охранники, не понимавшие наших жестов, перестали переглядываться, заметив, как изменилось его лицо.
— Теперь Голос говорит, что нельзя убивать человека только за неверие. Он хочет, чтобы его дети жили и жили хорошо, чтобы становилось больше тех, кто умеет думать, лечить, растить детей, делать полезные вещи и передавать знания дальше. Он рано или поздно сам найдёт дорогу к любому человеку. Твоё новое правило будет делать обратное, поэтому я тебя и остановил.
— Развяжи меня, — предложил я. — Я не хочу ломать то, что у тебя получилось. Буду помогать тебе и снова останусь младшим братом, как раньше. Но несколько правил надо изменить, иначе местные превратят их во что-то совсем другое.
Сын Голоса спросил, действительно ли я теперь собираюсь исправлять слова Мудрого Голоса. Я ответил:
— Я собираюсь выполнять то, что он говорит сейчас. Если тебе он нового указания не дал, значит, в этот раз решил передать его через меня.
Посох ударил в скулу раньше, чем я успел закончить движение рукой. Следующий удар пришёлся в плечо, затем по рёбрам. Сын Голоса не кричал; между ударами он повторял, что Мудрый Голос говорит яснее всего с ним, потому что он старший и любимый сын. Когда я предложил спросить ещё раз и внимательнее выслушать ответ, посох рассёк кожу над ухом, а после следующих ударов левая кисть начала плохо слушаться.
Остановился Сын Голоса, только когда сам тяжело задышал. Я лежал на боку, кровь стекала к подбородку, а глубокий вдох отдавал болью под правыми рёбрами. Опираясь на посох, он ещё раз спросил, действительно ли Мудрый Голос сказал мне всё это, и я подтвердил свои слова.
Когда отдышался, Сын Голоса сказал, что спор должен решить сам Голос. Если Мудрый Голос действительно запретил убивать меня и выбрал меня своим собеседником, он сможет защитить младшего сына. Если я соврал или принял за самого Голоса одного из его помощников, огонь покажет ошибку.
— Если он хочет, чтобы ты жил, он тебя спасёт, — закончил Сын Голоса.
Я спросил, не объявит ли он и мою смерть доказательством своей правоты. Сын Голоса ответил спокойно: если Мудрый Голос позволит мне сгореть сразу после прямого запрета, он не видит другого разумного объяснения. Продолжать спор было бессмысленно, и меня вытащили обратно к помосту.
Праздник ещё не закончился. Люди ели, разговаривали, несколько детей танцевали возле барабана. Когда увидели моё лицо и кровь на груди, шум начал стихать. Сын Голоса поднялся на помост уже без перьевой накидки. На нём остались ремни с блестящими камнями и тот же посох, только один прозрачный кусок на верхушке был испачкан моей кровью.
Он сказал, что человек перед ними утверждает: Мудрый Голос говорит с ним тоже. Более того, Голос якобы запретил его сжигать.
Люди загудели, но Сын Голоса поднял руку и сказал, что не собирается спорить с волей Мудрого Голоса. Сегодня решать будет не он: если Голос действительно говорит с этим человеком и не хочет его смерти, огонь не сможет его забрать; если тот соврал или услышал помощника, а не самого Голоса, это тоже станет ясно.
Столб вбили недалеко от помоста, в мягкую землю на краю старой поймы. Два человека несколько раз ударили по верхушке тяжёлым камнем, пока древко не перестало заметно качаться. Меня привязали кожаными ремнями за грудь, живот и запястья. Вокруг сложили сухие ветви, траву и несколько крупных поленьев.
Пак-Плип стояла в первом ряду. Лицо у неё было злым и совершенно растерянным. Бум-Киии держал за плечи двух моих внуков. Фн-Кря не отрывал взгляда от Сына Голоса и, похоже, всё ещё ждал, что тот отменит казнь.
Э-Кар находился возле ступеней помоста и отвёл глаза, когда наши взгляды встретились. Когда человек с факелом подошёл к хворосту, я заорал:
— Я тоже слышу Мудрый Голос! Он запрещает вам жечь живого человека, и если вы продолжите, он вас покарает!
Из толпы ответили, что Голос сам решит, и факел коснулся сухой травы.
Огонь пошёл по внешнему краю быстро. Несколько тонких веток затрещали. Дым потянулся мне в лицо, и я повернул голову, стараясь дышать сбоку. До ног пламя пока не дошло.
Почти сразу южная часть неба вспыхнула. Это не походило ни на молнию, ни на далёкую зарницу за облаками: свет возник сразу на огромном участке и был настолько ярким, что костры на несколько мгновений стали бледными. Люди вокруг подняли головы. Я зажмурился слишком поздно и ещё несколько секунд видел белое пятно даже через закрытые веки.
Кто-то закричал имя Мудрого Голоса, другие подхватили, а я понятия не имел, что произошло. Сын Голоса стоял на помосте и смотрел на юг, постепенно опуская посох.
Огонь возле меня тем временем продолжал гореть. Первые мгновения после вспышки ничего больше не случилось. Люди стояли и смотрели на небо, не понимая, ждать ли продолжения. Через некоторое время кто-то начал говорить, что Голос показал свет. Другой требовал развязать меня немедленно. Третий кричал, что проверка ещё не закончилась.
