За годы рядом с ним я добавил к своим знаниям десятки местных растений, грибов и способов обработки. Некоторые пригодились только в этом районе. Другие могли встретиться ещё во множестве будущих жизней. Ооу-амма, в свою очередь, перенимал у меня то, что касалось перевязок, очистки ран, простых шин и наблюдения за состоянием человека. Мы редко делили знания на «мои» и «его». Если способ работал лучше, его начинали применять те, кто занимался больными.
Однажды плохо стало уже мне. После дальнего выхода я вернулся с резью в животе, а к ночи начались рвота и понос. Воду удавалось удержать только по нескольку глотков. Ооу-амма отогнал человека, который принёс обычный вечерний буль-оуу, и сам остался возле моей шкуры. Он не пытался заглушить всё сильным отваром: давал пить понемногу, следил, когда я перестаю мочиться, проверял, не появляется ли кровь, и заставлял отдыхать, хотя я несколько раз пытался подняться. Ночью я просыпался от жажды и каждый раз находил рядом сосуд с водой и его самого, сидевшего у костра. Один раз он задремал, прислонившись к жерди, но проснулся от моего движения раньше, чем я успел дотянуться до воды, и снова заставил пить маленькими глотками. К утру он ругался уже потому, что я хотел работать, а не потому, что состояние ухудшалось.
Через два дня я смог нормально есть, ещё через несколько вышел к хозяйственным группам. Ооу-амма не получил за эти ночи ни добавки, ни мяса сверх обычной доли и ничего не мог узнать о грибах, пока сидел рядом со мной. Он просто не ушёл. После этого, когда его собственные колени начали всё чаще подводить и приходилось помогать ему подняться со шкуры, мне не требовалось объяснять себе, почему я остаюсь рядом. Наши знания всё чаще смешивались: он знал местные вещества лучше меня, я лучше помнил способы обработки ран и травм, а решение мы выбирали по тому, что работало у конкретного человека, а не по тому, кто первым его предложил.
Жители площадки не держались с Ооу-аммой как с недоступным вождём. Женщина могла обругать его за то, что он мешается возле кухонного костра, ребёнок без разрешения хватал за руку, старик спорил о дозе. Но удачно вернувшийся фуражир первым делом искал его у костра, раненого несли к нему или к обученным им людям, а вечером каждый старался, чтобы Ооу-амма услышал о хорошей работе. Для молодых, родившихся здесь, он был рядом столько, сколько они себя помнили.
К этому времени выросли уже дети тех, кого я сам помнил детьми. Молодая женщина, родившаяся на площадке, привела к сортировке свою дочь и показывала ей различия между двумя грибами, хотя сам Наркоша никогда эту женщину не учил. На другом краю мужчина из бывшей пленённой семьи учил сына делать боло способом, который когда-то перенял у местного мастера.
Один из мальчиков, которых привели пленниками уже после меня, к этому времени вырос и сам начал ходить впереди небольшой фуражирской команды. В первые недели он дважды пытался бежать и долго отказывался пить буль-оуу. Теперь вечером спорил с местным мужчиной о том, кто первым заметил следы лошади, и требовал свою добавку на том же основании, что остальные. Его младшая дочь сидела возле матери и училась плести циновку. Я помнил его связанным ребёнком; он самой этой части жизни почти не помнил.
Я всё ещё не знал, хватит ли двух или трёх поколений, чтобы сложные навыки пережили исчезновение буль-оуу. Но теперь передача шла уже между местными: взрослые учили детей и получали дополнительную награду только тогда, когда ученик действительно начинал работать самостоятельно.
Собственные метки Счастью я продолжал оставлять на дальних маршрутах. Фуражиры уже знали ток-ток-аа и сообщали о необычных кучках камней, но ни одна не принадлежала ей. Я не заставлял людей искать специально: достаточно было, что десятки глаз смотрят по дороге и знают, что знакомую форму нельзя ломать. В одной из новых записей я указал направление к площадке Ооу-аммы. Если Счастье когда-нибудь пройдёт здесь, ей будет проще понять, куда ушёл мой след.
К двадцати годам я уже большую часть времени проводил как взрослый мужчина сообщества. Ходил с фуражирами, лечил, помогал разбирать новые растения и при необходимости заменял Ооу-амму у вечерних горшков. Он всё чаще оставался сидеть, пока я ходил между людьми с добавкой. Люди принимали это без особого обсуждения: за годы они привыкли, что я работаю рядом с ним и знаю дозы не хуже нескольких старших учениц.
С возрастом Ооу-амма всё чаще говорил о том, что одного поколения для закрепления навыков мало. Если нынешние дети вырастят своих детей в том же порядке, часть привычек закрепится сильнее. Ему самому ни разу не удавалось прожить достаточно долго, чтобы удерживать одну систему через два-три поколения.
Однажды, проверяя мешки с сушёными грибами после влажных дней, он прямо попросил меня продолжить, если умрёт раньше. Я уточнил, что для него обязательно. Ооу-амма перечислил не рецепты — рецепты всё равно менялись вместе с сырьём, — а порядок: общая гарантированная еда вечером, буль-оуу как поощрение, дополнительная награда за полезное, возможность чужому стать братом, несколько учеников на каждый сложный навык и обязательное обучение детей рядом с работой взрослых. Если всё это продержится ещё два-три поколения, он считал эксперимент удачным.
Я обещал продолжить этот порядок, если переживу его. Отказывать ему после всех лет рядом я не собирался: почти всё, что здесь знал о местных ядах, грибах и лечении, я получил от Ооу-аммы, а многие вечера мы просидели вместе над больными и новыми смесями, и спорили о том, что действительно помогает.
Ооу-амма всё равно не собирался добровольно превращаться в спокойного старика. Однажды фуражиры вернулись с северо-запада и принесли три высушенных гриба, которых раньше здесь не было. Шляпки потемнели при сушке, пластинки оставались необычно светлыми, запах отличался от похожего вида, который я знал. Наркоша долго рассматривал находку, соскоблил ножом немного ткани и объявил, что попробует вечером.
Я предложил сначала оставить грибы ещё на несколько дней и попробовать совсем маленький кусок. Ооу-амма ответил, что они уже высушены и ждать ему незачем. Я показал размер порции, который считал разумным. Он отломил примерно столько, посмотрел на остаток и добавил ещё. На мой вопрос ответил просто: «Всё равно меньше целого гриба». Спорить дальше смысла не было, поэтому я остался рядом.
Первые часы не отличались от десятков прежних опытов. Ооу-амма много смеялся, рассматривал пальцы и пытался поймать тонкие цветные нити, которых я не видел. Потом начал хватать что-то над костром и дважды едва не сунул руку в огонь. Я пересадил его дальше. Через некоторое время возбуждение уменьшилось. Он лёг на шкуру и ещё долго разговаривал с кем-то рядом, хотя кроме нас никого не было.
К полуночи дыхание оставалось ровным. Я проверил его несколько раз, убедился, что он нормально реагирует на прикосновение, и лёг неподалёку. За годы я видел его в куда более странных состояниях. Никто на площадке тоже не считал происходящее поводом для тревоги.
Меня разбудил низкий протяжный звук. Сначала я решил, что Ооу-амма снова разговаривает с тем, кого видит только он. Потом услышал попытку повторить моё имя и понял, что звуки не складываются в нормальные слова.
Ооу-амма лежал на спине. Правая рука вытянулась вдоль тела и не двигалась, левая цеплялась за шкуру. Один угол рта опустился. Когда я приблизился, глаза сразу нашли меня, и по взгляду было видно, что сознание сохранилось. Я попросил поднять левую руку — он сделал это медленно, но точно. Правую поднять не смог. Нога с той же стороны почти не слушалась, речь превратилась в мычание, точные жесты одной рукой тоже не получались.
Инсульт я видел много раз. Иногда после него человек частично восстанавливался, иногда возвращалась речь, иногда состояние ухудшалось за несколько часов. Здесь поражение сразу выглядело тяжёлым. Мы не могли восстановить кровоток в повреждённой части мозга или остановить внутреннее кровотечение, если причиной было оно. Оставалось следить за дыханием, глотанием и не давать ему захлебнуться.
