Костром по-прежнему пользовались все, но заботиться о нём никто не собирался. Однажды Белобровый нёс тлеющую ветку почти час, потому что видел, как я переносил огонь между стоянками. Потом заметил плоды, бросил ветку в траву и полез на дерево. Когда я подобрал её, уголь на конце уже остыл.

Я перестал следить за каждым костром. Нужен был огонь — разводил его сам. Остальные подходили греться, жарили мясо, обжигали копья, а потом спокойно уходили, оставляя угли без присмотра.

Часть IV

Впервые за долгое время мы могли неделями жить на одном месте: никто не выгонял нас от воды и не заставлял срочно уходить. Родичи добывали еду привычными способами, а я всё чаще отправлялся туда, где ещё не бывал.

Иногда я путешествовал один по нескольку недель, иногда брал Левшу или Белобрового, если нужно было нести тяжёлые камни или запас пищи. Зачем я таскаю домой странные камни, они не понимали, зато охотно шли, пока на маршруте хватало еды и я возвращал их к знакомым местам.

В одном русле после сильного дождя среди тяжёлого песка блеснуло золото. Несколько мелких зёрен застряли за камнем, выше по течению нашёлся ещё один участок. Я промывал песок в неглубокой деревянной чаше, пока на дне не собралась небольшая кучка тяжёлых зёрен. За день я собрал немного, но место запомнил и потом проверил выше по течению.

Выше по течению попадались камни с зелёными прожилками, которые я знал по прежним жизням. Ещё дальше в выветренной тёмной породе нашлись тяжёлые бурые и зеленоватые куски: из похожей руды я когда-то получал никель. Я таскал их к временной стоянке, дробил, нагревал в углях и снова разбивал, пытаясь получить из них металл. Через несколько дней уже выбрал сухое место и начал строить небольшую печь.

Я собрал глину, сделал запас древесного угля и вылепил сопло. Левша носил камни, пока ему не надоело. Белобровый трижды принёс не ту руду: нужные куски он различал почти только по цвету. Когда дошло до мехов, я увидел Плосконосую у соседнего костра. Накануне она убила небольшую свинью обожжённым деревянным копьём, а теперь раскалывала её кость первым подходящим камнем. Лучший отщеп, которым пользовалась утром, уже валялся в траве в нескольких шагах от неё.

У печи лежала груда угля, которой хватило бы на десятки плавок. Я посмотрел на неё, потом снова на Плосконосую, уже забывшую хороший отщеп в траве. Золото стоило спрятать, медь пригодилась бы мне самому, с никелевой рудой хотелось повозиться. Но десятки ножей и наконечников здесь были ни к чему. Никто не отнимал у нас воду, а хороший отщеп родич мог бросить там же, где закончил работу. Я оттащил большую часть угля в сухое место, поставил меха и закончил печь только для себя.

После нескольких неудачных плавок на дне тигля наконец осталась медь. С золотом было проще: я очистил собранные зёрна и переплавил их. Никелевая руда сопротивлялась дольше. После первых прогревов вместо чистого металла получалась тяжёлая пористая масса с железом и шлаком. Я разбивал её, снова грел и проковывал; несколько раз почти всё отправлялось в отходы, но несколько плотных кусков я всё-таки сохранил.

Медь и золото я сплавил в знакомой пропорции. Потом стал понемногу добавлять в медь металл, полученный из никелевой руды. Остывшие заготовки бил камнем и сгибал, сравнивая с чистой медью. Одна после нескольких ударов сохранила форму заметно лучше и не треснула, когда я согнул её сильнее, поэтому дальше подбирать состав я не стал. Из удачных заготовок сделал новый нож, наконечник основного копья, три наконечника для дротиков и небольшое тесло. Белобрового больше заинтересовал нож: он протянул к нему руку, встретился со мной взглядом и убрал пальцы сам.

Металлические вещи я оставил себе. Золото, медь и остальные удачные куски металла сложил в сухой пещере на южном склоне горы с тремя заметными вершинами. В глубокой трещине за каменной плитой спрятал также плотные куски металла с никелем, старый каменный нож, два металлических наконечника и несколько костяных проколок. Вход заложил так, чтобы случайный зверь или человек не заметил пустоты.

Тайник уже был готов, когда после третьего сухого сезона умерла старая женщина из группы Седой. Я очистил её череп и поставил новую метку Счастью на заметном, но защищённом месте, откуда хорошо была видна гора с тремя вершинами.

Радость. Гора три рога. Юг склон. Пещера тайник. Нужное. Тут три сухих сезона. Родись живи помогай. Они - последние. Люблю. Жду другая жизнь. Счастье есть не всегда. Грустно.

В пятый сухой сезон я оставил похожую запись дальше на востоке, в седьмой — ещё одну. Менялись только ориентиры, место тайника и число сухих сезонов; последние знаки каждый раз оставались почти теми же.

Я не знал, прочла ли она хоть одну из этих записей. За миллионы лет мы много раз проходили рядом и не встречались. Иногда находили знаки друг друга, иногда проживали целые жизни на разных материках. Здесь вечерами редко приходилось решать, куда бежать и от кого отбиваться, и Счастье я вспоминал чаще.

К этому времени родичи знали несколько рек, места с черепахами, время, когда у берега становилось особенно много моллюсков, и мелководья, где можно было заходить в воду без прежнего страха. Дети, родившиеся здесь, вообще не видели длинноногих. Когда я показывал жестами людей с длинными ногами и движение на запад, взрослые напрягались и оглядывались, а дети просто следили за моими руками.

Однажды у маленького ручья я на мгновение принял незнакомую женщину за Крикунью, оставшуюся на материке. Она дёрнула головой на шорох и издала тот же высокий тревожный звук. Когда женщина повернулась боком, стало видно другое лицо. Это была молодая дочь одной из женщин второй группы. Похожими оказались только голос и привычка вздрагивать от каждого шороха.

Я смотрел на неё ещё несколько секунд. Чем дольше смотрел, тем меньше она напоминала Крикунью. Женщина выхватила из воды упавший плод, прижала его к груди и отбежала, недовольно оглядываясь на взрослого самца, который слишком долго стоял рядом.

В тот вечер я долго сидел на прибрежных камнях и смотрел на запад. За годы на острове дети успели вырасти, две стаи разошлись и снова перемешались. Те пятеро остались по другую сторону пролива; что с ними стало, я не знал. Возвращаться за ними теперь я не собирался. Тогда я уже увёл через воду всех, кого сумел уговорить или заставить.

Часть V

Позже мы стали регулярно добывать пищу и на побережье. На отливе женщины собирали моллюсков, дети ловили мелких животных в лужах между камнями, мужчины пытались бить рыбу острогами. Я ходил дальше по рифовым участкам и довольно быстро обнаружил осьминогов.

Большинство весило около килограмма, самые крупные из привычных — два. Они сидели в расщелинах, закрывали вход камнями и раковинами, меняли цвет на фоне дна и пытались уйти, если я добирался слишком близко. После нескольких неудачных попыток я научился вытаскивать их быстро. Палкой заставлял животное сместиться, свободной рукой перехватывал возле головы и не давал рукам закрыть лицо. С металлическим ножом обычно всё заканчивалось за несколько секунд.

Мне эта охота нравилась больше, чем остальным. Они ели осьминогов охотно, но искать логова под водой было слишком хлопотно. Левша пару раз ходил со мной, потом предпочёл рыбу, которую можно было колоть, не задерживая дыхание.

К восьмому сухому сезону я ходил за осьминогами один и почти всегда возвращался с добычей. Несколько раз их руки обхватывали предплечье или ногу и оставляли круглые следы от присосок, но до сих пор мне удавалось освободиться без особого труда. Опасной эту охоту я уже не считал.

В тот день вода была спокойной и прозрачной. Я ушёл дальше обычного, потому что у ближних камней за последние дни почти всё собрали женщины и дети. За выступом дно резко уходило глубже, но вдоль скалы оставалась полка, на которой можно было стоять по грудь и нырять в расщелины.

У одного входа лежали свежие половинки раковин, а камни были сдвинуты плотнее обычного. Из щели виднелся конец одной руки. Он выглядел не крупнее тех, которые я видел много раз, поэтому завал вокруг входа я трогать не стал.