Тяжёлый Камень долго рассматривал нож Счастья, просил дать подержать топор, сравнивал металлический наконечник с лучшими каменными. Счастье не скрывала вещи и иногда разрешала пользоваться ими, если сама находилась рядом. Это только усиливало интерес. Каменный нож требовал постоянной правки и всё равно легко ломался. Бронзовый тупился, гнулся при сильном ударе, но его можно было восстановить. Топор выдерживал работу, после которой хороший каменный клинок приходилось менять. Он несколько раз просил сделать такой же.

Счастье отвечала честно: одного знания недостаточно. Нужны руды, подходящее топливо, печь, время и люди, которые будут поддерживать процесс. Старый тайник находился далеко. Тащить всю группу через незнакомые районы ради металла мы не собирались, а ближайших известных мне мест с подходящим сырьём здесь не было.

Тяжёлый Камень понимал объяснение, но не принимал результат. Для него важнее было другое: у пришлой женщины есть оружие лучше, чем у любого мужчины группы, и она сама решает, кому его давать.

Пока это оставалось раздражением одного человека, опасности не было. У Счастья хватало союзников, а я за много лет перестал быть чужим зверем. Дети, родившиеся после нашего прихода, вообще не помнили стоянку без меня. Некоторые маленькие считали нормальным, что взрослые люди ходят на двух ногах, а рядом живёт огромный самец, который понимает жесты и иногда позволяет сидеть у себя на спине.

Наш ребёнок рос быстрее, чем мне хотелось. В семь или восемь лет он уже уходил с другими детьми довольно далеко, умел пользоваться небольшим копьём, ставил простые петли и считал себя достаточно взрослым, чтобы не сообщать матери о каждой царапине. Счастье всё равно замечала. И я следил за ним не меньше неё.

Он называл меня отцом своим способом. В голосовом языке группы для этого было слово, но применить его ко мне он сначала не мог: мои уши плохо различали часть звуков, а сам я не мог нормально их повторить. Поэтому ребёнок использовал наш жест — ладонь к моей груди, потом к своей. Когда начал говорить лучше, слово добавилось к жесту. Я научился узнавать его на слух.

Именно ради таких вещей мы со Счастьем всё осторожнее относились к прогрессу. Технология, которая давала группе преимущество, одновременно могла сделать конфликт намного опаснее. С ядом мы долго не соглашались экспериментировать вообще.

Растения с сильным действием я знал по прежним жизням. Счастье за прошлые жизни запомнила несколько других. Наркоша, судя по рассказам, мог бы добавить ещё десятки, но спрашивать его было негде. Проблема заключалась не в том, чтобы найти вредное вещество, а в том, что люди плохо обращались с тем, чего не видели. Каменный наконечник опасен понятным образом. Состав на его поверхности может попасть на пальцы, еду или рану случайно.

Несколько лет мы ограничивались рассказами и предупреждениями. Потом группа потеряла двух охотников на крупном быке, которого обычные копья не остановили достаточно быстро. После этого вопрос возник снова. Мы согласились только на ограниченное обучение.

Полный процесс знали трое: Тяжёлый Камень, его младший брат и ещё один спокойный мужчина из другой семьи. Ёмкости хранили отдельно от пищи. Наконечники после обработки помещали в закрытые чехлы из плотной коры. Работать разрешалось только специальными палочками и листьями, которые потом сжигали. Счастье несколько раз заставляла каждого повторить порядок действий без настоящего состава, пока они не перестали путаться.

Первая большая охота показала, зачем всё это было нужно. Крупное животное получило два дротика и всё равно ушло далеко. Раньше люди либо преследовали бы его до изнеможения, либо потеряли добычу. Теперь они шли следом на безопасном расстоянии. Сначала зверь двигался почти нормально, потом стал останавливаться, позже лёг и уже не смог подняться. Тяжёлый Камень был среди тех, кто добил его.

После этого охотники начали уважать правила обращения с ядом гораздо больше. Несколько раз он действительно спасал людей от близкой схватки с крупной добычей. Мы всё равно не расширяли число обученных. Мне не нравилось, что в стоянке вообще появилось оружие, от одной неглубокой раны которым можно умереть через несколько часов, но запрещать группе знание после того, как мы сами показали его, было поздно.

Годы в этой стоянке оказались спокойнее большинства моих человеческих жизней. Мы со Счастьем спорили, учили, иногда уходили вдвоём на несколько дней к старым знакам и возвращались. Наш ребёнок постепенно перестал быть маленьким. Я уже не мог носить его на одной руке так, чтобы он помещался целиком, зато он всё ещё забирался ко мне на плечи, если хотел рассмотреть что-то издалека.

Белая шерсть на моей спине стала заметной издали. Счастье иногда находила в ней седые волосы и демонстративно показывала мне, сколько. Я отвечал, что у неё самой появились первые светлые пряди. После этого она обычно прекращала исследование.

В этот период мы начали устраивать постоянные места для сообщений. Не просто маленькие пирамидки. В нескольких сухих пещерах сделали каменные ниши, закрытые плитами. На внешней стене оставляли крупный знак руки, понятный только тому, кто знал систему. Внутри лежали более подробные записи: кто был здесь, куда собирался идти, кого встречал. В одном месте Счастье предложила оставить рисунок моей шляпы, и я согласился. Если когда-нибудь родится здесь после моей смерти, сразу поймёт, чей это архив.

Мы продолжали записывать и обстоятельства собственных рождений, хотя данных пока было смешно мало. Я умер там-то, родился приблизительно через такой-то срок, расстояние примерно такое. Счастье добавляла свои случаи. Когда встречали старые записи Смерти или собственные сообщения из прошлых жизней, пытались восстановить последовательность. Никакой закономерности пока не находили.

Однажды ребёнок спросил, зачем мы царапаем одни и те же странные руки на камне. Он уже понимал часть нашего языка, но не мог знать главного. Мы со Счастьем заранее договорились не рассказывать детям о перерождениях слишком рано. Объяснить человеку, что его мать и огромная обезьяна помнят миллионы лет, было трудно даже взрослому. Ребёнку мы сказали, что это сообщения друзьям, которых сейчас нет рядом. Он спросил, далеко ли друзья. Счастье ответила: очень далеко.

Стекло мы тоже попробовали повторить уже вместе с группой, но осторожно и без обещаний. Счастье выбрала двух молодых людей, которые лучше остальных работали с печами и керамическими ёмкостями. Несколько попыток закончились спёкшейся массой, одна ёмкость лопнула и испортила весь нагрев. Первый маленький полупрозрачный кусок вызвал у детей больше восторга, чем у взрослых. Они по очереди смотрели через него на солнце, пока Счастье не отобрала находку и не объяснила, что глаза так проверять не надо.

Ребёнок после этого несколько дней требовал сделать ему прозрачный камень. Я показал, что на хороший кусок уходит слишком много топлива и работы. Он ответил, что взрослые всё равно постоянно жгут дерево. Счастье поддержала его только ради того, чтобы посмотреть, как я буду объяснять разницу между обычным костром и печью, способной долго держать нужный жар. В итоге я потратил вечер на урок для собственного сына и ещё пяти детей, которые подошли слушать. На следующий день двое из них попытались самостоятельно набить маленькую яму золой и песком. В результате у них получилась только мокрая грязь. Зато они запомнили, что стекло не появляется от простого смешивания.

Иногда наши споры со Счастьем происходили прямо при группе. Она считала, что я слишком быстро прекращаю обучение человека, если тот несколько раз подряд повторяет одну ошибку. Я считал, что она способна неделю учить того, кому проще подобрать другое занятие. После одного такого спора мы перестали разговаривать до вечера. Ребёнок заметил это первым и по очереди спрашивал каждого, почему мы молчим. Счастье объяснила, что отец упрямый. Я показал, что мать тоже. Он подумал и сообщил, что тогда всё нормально: оба ведут себя как обычно.