— Немногим меньше, чем через половину стандарта, у него заканчивается срок покаяния. Потом — смерть.

— И ничего нельзя сделать?

Влэдир вздохнул… удрученно:

— Мало что, — нахмурился он, посмотрев невидящим взглядом куда-то мимо меня. — Мне искренне жаль Дамира, у него был не только сильный дар, но и щедрое сердце.

— Ты говоришь о нем, как о мертвеце, — передернуло меня. И ведь умом понимала, но внутри продолжала сопротивляться.

— Из вас двоих, — скривился Тормш, — шансы есть у тебя. — Пауза была короткой, но ее хватило, чтобы выражение лица Влэдира изменилось, а комм оказался у него на руке. — Быть кайри у Ильдара, — заговорил он довольно равнодушно, — не самое страшное, что могло с тобой случиться. В отличие от многих других, своим даром он не злоупотребляет, предпочитая использовать его, лишь когда действительно необходимо.

— Это я уже заметила, — не без сарказма отозвалась я, подыгрывая Тормшу. Даже если он просто перестраховывался, тема моего отношения к данному конкретному самаринянину была значительно более безобидна, чем та, которую мы обсуждали до этого, — так что не стоит убеждать меня, будто маленькое зло намного меньше, чем большое. И то, и другое, все равно останется злом.

— Я удивительно вовремя, — раздалось от двери… которая продолжала оставаться закрытой. — Благодарю тебя, Влэдир, за лестную оценку. — Створы так и не дернулись, но Ильдар выступил из них, словно и сам был иллюзией. — Ты можешь идти, — бросил он, когда поравнялся с Тормшем, — и… — его взгляд стал холодным и безжалостным, отозвавшись в моем сердце жгучей болью, — прощай.

— Ильдар! — отступил тот на шаг. Лицо побледнело, глаза забегали…

— Дамир покажет тебе… дорогу, — бросил презрительно жрец, даже не посмотрев на пятившегося к двери археолога.

— Мой госпо…

— Молчать! — закричал на меня Ильдар, резким движением скинув плащ на пол.

Оглянулся на дверь, только что закрывшуюся за Тормшем… последний шаг он сделал не сам, его выволок тот самый Дамир, за жизнь которого Влэдир так переживал, потом посмотрел на меня. Скривился, заметив мой быстрый взгляд на стол — преграда была слишком хрупкой, чтобы на нее рассчитывать.

— Никогда, — начал он медленно и значительно спокойнее. По крайней мере, в его позе уже не было того напряжения, что меня напугало. Чего ожидать от такого Ильдара я не знала, — не смей ни за кого просить. Свою вину каждый несет до конца сам. И играть со мной не вздумай. Если, конечно, собираешься дожить до той помощи, которую тебе обещала эта тварь.

— Ты прикажешь его… — не вняла я предупреждению. Не из-за неоправданного безрассудства, доверяя собственным ощущениям, а они твердили, что заискивать и раболепствовать не стоило.

— Убить? — ухмыльнулся он, словно доказывая, что в своей тактике я оказалась права. — Зачем? — Иронично вздохнув, Ильдар отошел к дальней переборке. Провел по ней ладонью — серая краска померкла в мерцании экрана, на котором в чистоте голубого неба парила огромная птица. — Он убил себя сам. Как только станет известно, что он полез в личные дела своего клиента, с ним перестанут иметь дело. Сильный, гордый и свободолюбивый, — без малейшего перехода продолжил он, уверенный, что я наблюдаю за ним. — Это кондор, их завезли с Земли переселенцы. Он был для них символом… — Его улыбка стала саркастической. — Для нас — тоже. Падальщики!

Он замолчал, замерев. Сильный, гордый, свободолюбивый…

Очередная ассоциация была столь же нетривиальна, как и предыдущая. Вот уж кто не нуждался в сочувствии, так стоявший в нескольких шагах от меня мужчина.

— В ваших учебниках по истории написано, что исконное население Самаринии на момент колонизации, населяло едва ли десять процентов от возможных к расселению земель. Все так, но это был сознательный выбор между тихой и размеренной жизнью, которую они вели, и тем, что принесли с собой пришлые.

— С тех пор прошло…

— Более трехсот стандартов, — закончил Ильдар за меня, но так и не обернулся. А на экране огромная птица продолжала парить в небесах, высматривая падших. — Они не торопились с освоением планеты, не выгоняли местных со своих земель. Они просто приходили и… брали то, что им было нужно. Оружие, знания, женщин…

— И теперь вы всем мстите за это, — пробурчала я. Экскурс в историю был, конечно, познавателен, но это если абстрагироваться от собственных проблем. Примеряя же его откровения на себя, мне становилось страшно… Было в его словах что-то… пугающее. Словно на пороге тайны, которую бы лучше и не знать.

— Мстим? — вот теперь он все-таки повернулся. — За что? За понимание, что в этой галактике есть только один путь — силы? За Выбор, который мои предки когда-то были вынуждены сделать? За Судьбу, воле которой мы следуем? За Предназначение, которое мы не осознавали до тех пор, пока чужаки не открыли нам на него глаза?

Он не шевелился, пока говорил, но ощущение надвигающейся мощи заставляло отступать. Впрочем, пятиться мне было некуда, за моей спиной стоял стол.

— Нет, Мария, мы не мстим. Мы просто хорошо усвоили преподанный когда-то урок и не признаем слово, которое используется у вас, чтобы оправдывать исчезновение самобытности и индивидуальности. В целях интеграции… так, кажется, у вас говорят.

Возмущаться и опровергать его высказывание я не торопилась. Нет, не соглашалась, просто в кажущейся взаимосвязи между одним и другим, видела отсутствующее звено.

— Ты сказал… женщины, — задумчиво протянула я, только теперь сообразив, что требование называть его «мой господин» все еще не прозвучало.

— Наша генетическая матрица сильнее, — довольно скривился он, — но третье-четвертое смешение ослабляет ее. Исключений немного, но они — есть, позволяя нам сохранить чистоту расы.

— Которая для вас является синонимом и свободы, и силы, — продолжила я то, что он не счел нужным произнести. — Одного понять не могу, почему для тебя так важно, чтобы я прониклась симпатией к твоим соотечественникам?

— Симпатией? — повторил он, подходя ко мне. Остановившись, чуть склонил голову, рассматривая, словно впервые. Когда заговорил, в голосе не было даже намека на человеческие эмоции. Констатация факта, ничего более. — Ты думаешь о других лучше, чем они того заслуживают. Я просто хочу, чтобы ты поняла: у всего есть своя ценность. У Дамира, у тебя, у Тормша, у меня. И жизнь каждого определяется в пределах этой самой ценности. Мой словоохотливый и предприимчивый гость в этой цепочке наиболее бесполезен.

— И в чем же для тебя моя ценность?

— Для вас, мой господин, — с циничной улыбкой поправил он меня. — Твоя генетическая матрица полностью соответствует требованиям, предъявляемым к ее чистоте.

— А как же телегония? — нашла я в себе силы усмехнуться. И тут же добавила: — Мой господин.… Или это всего лишь миф?

— Нет, не миф, — довольно равнодушно произнес он. Ладонью провел по моему лицу, от виска к подбородку. Медленно, но едва прикасаясь. Не отрывая от меня своего взгляда. Провоцируя… — Но в некоторых случаях возможны и исключения. Мои предки знали, как вернуть истинную чистоту женщине.

— Все опять упирается в ценность? — чуть сдвинулась я. В ушах грохотало, а перед глазами плыла алая пелена. От отвращения к тому, о чем он говорил и что делал.

— Процесс восстановления сути долгий, требующий усилий.

— Сомневаюсь, что ты стал бы терпеть мои выходки ради одной только матрицы, — намеренно пропустив «мой господин», процедила я сквозь зубы, разворачиваясь, чтобы отойти.

Жестко перехватив мое запястье, Ильдар резко рванул меня к себе. Его реакция, несмотря на всю мою настороженность, оказалась для меня полной неожиданностью. Чтобы удержать равновесие мне пришлось свободной рукой упереться ему в плечо, но… не помогло и это. Губами мазнув по его скуле, я замерла, плотно прижатая к его телу.

В отличие от моего, сердце Ильдара билось ровно и… спокойно.

— Кое в чем Тормш был прав, — прошептал он, чуть склонившись. Горячее дыхание обожгло шею, мочку уха. Тело реагировало на властность и силу, исходившие от него, не только яростью, но и… желанием. — Я достаточно хорошо контролирую свой дар, чтобы не замечать твоих демаршей. Хотя бы до тех пор, пока ты делаешь это наедине и не заставляешь меня повторять свои приказы дважды.