– Я не стоял слишком далеко, – произнёс он медленно, каждое слово взвешенное. – Я видел. Всё видел. Вспышку. Волну. Как он умер.

Пауза, голос стал тише:

– И солгал. Намеренно. При всех. Чтобы спасти твою жизнь.

Я замерла, дыхание сбилось.

Что?

Медленно обернулась – не вставая, с колен, посмотрела на него через плечо.

Он стоял близко – в двух шагах, смотрел вниз на меня.

Лицо серьёзное, открытое, без маски.

Глаза не холодные – что-то другое в них, тёплое, болезненное.

– Ты обвинила королеву публично, Элиза, – продолжил он тихо, голос стал жёстче. – На её земле. При её дворе. Это смертный приговор. Она могла убить тебя на месте. И никто не остановил бы. Это её право.

Он шагнул ближе, опустился на одно колено – медленно, чтобы быть на одном уровне, смотреть в глаза.

– Единственный способ спасти тебя – обесценить твои слова. Показать, что ты не понимаешь, что говоришь. Что эмоциональна. Истерична. – Голос стал мягче, почти извиняющийся. – Унизить тебя, чтобы Верена не приняла обвинение всерьёз.

Пауза, взгляд впился в мой:

– Я не мог встать на твою сторону открыто. Это объявление войны. Но я мог… сделать так, чтобы ты осталась жива. И сделал. Единственным способом, что был.

Я смотрела на него – долго, не зная, верить ли, что чувствовать.

– Ты… защищал меня? – прошептала хрипло, голос дрожал. – Называя истеричкой?

– Да, – ответил он просто, без колебаний. – Знаю, что ранил. Но это сработало. Ты жива.

Слёзы хлынули снова – но другие, не от злости.

От чего-то сложного, запутанного, непонятного.

Я отвернулась, посмотрела на могилку.

– А он нет, – прошептала. – Он мёртв. Из-за неё. Из-за магии. Из-за… игры.

– Знаю, – голос Морфроста стал мягче, почти нежным. – И это… неправильно. Жестоко. Бессмысленно.

Молчание.

Потом он медленно протянул руку, положил ладонь на землю рядом с холмиком – осторожно, уважительно.

Холод вырвался мгновенно.

Земля покрылась серебристым инеем – тонким, изящным, сверкающим.

Из земли начали прорастать кристаллы – ледяные, прозрачные, крошечные.

Формировались в цветы – десятки, сотни, окружили холмик кольцом сияющим.

Я задохнулась, смотрела, не веря.

– Что ты…

– Памятник, – ответил он тихо, не убирая руку. – Достойный. Который не растает. Не исчезнет. Будет здесь, пока я не решу иначе.

Посмотрел на меня – долго, серьёзно.

– Ты дала ему то, что мало кто даёт здесь. Достоинство. Честь. Память. – Голос стал тише. – Это редкость. Ценность. И я… уважаю это.

Пауза:

– Уважаю тебя. За это.

Я смотрела на него, слёзы катились тихо.

Не знала, что сказать, что ответить.

Он медленно встал, протянул руку вниз.

– Пойдём, – сказал тихо. – Темнеет. Холодает. Руки нужно обработать. И ты… ты устала. Очень.

Я посмотрела на его руку – холодную, но не угрожающую.

Потом на могилку – на ледяные цветы, что сверкали.

Медленно взяла его ладонь.

Холодная. Крепкая. Уверенная.

Он помог подняться, придержал, пока ноги перестали дрожать.

Не отпустил руку сразу.

Мы стояли рядом, смотрели на могилку с ледяными цветами.

– Спасибо, – прошептала я хрипло, голос дрожал. – За… за это. За цветы. За память ему.

Морфрост замер.

Что-то мелькнуло на лице – быстро, едва уловимо.

Потом губы изогнулись в усмешке.

Циничной. Холодной. Знакомой той, что была при дворе.

Он повернулся ко мне, посмотрел сверху вниз – пронзительно.

– Разве ты забыла первое правило фейри, Элиза? – голос стал насмешливым, с лёгким укором.

Я моргнула, не понимая.

– Что?

Усмешка стала шире, острее.

– Не благодари, – произнёс он медленно, каждое слово отчётливо. – Никогда. Ни за что.

Он шагнул ближе, наклонился чуть, взгляд впился в мой.

– Благодарность у фейри формирует долг, – голос стал тише, серьёзнее, обучающий. – Магический. Связывающий. Ты говоришь "спасибо" – ты признаёшь, что теперь должна. Обязана отплатить равным или большим.

Пауза, усмешка не исчезла, но глаза стали жёстче:

– А мне он не нужен. Твой долг. Не такой. Не этот. Не за это.

Голос упал до шёпота, стал мягче, почти нежным, но с горечью:

– Не хочу, чтобы ты была мне должна за то, что я сделал правильное. За то, что должен был сделать любой, у кого осталась хоть капля чести.

Он выпрямился, отпустил мою руку – медленно, пальцы скользнули, оставляя холод.

– Запомни, – голос стал холоднее. – С фейри не благодарят. Кивнул головой – достаточно. Или промолчал. Но не слова. Никогда слова благодарности. Если не хочешь связать себя долгом на годы, десятилетия, столетия.

Он развернулся, сделал шаг к тропинке.

Остановился, обернулся через плечо.

– Особенно со мной, – добавил тихо, и в голосе прозвучало что-то странное – предупреждение? забота? – Я Зимний Король. Мои долги… тяжелы. Холодны. Не то, что смертная вынесет.

Усмешка исчезла, лицо стало серьёзным:

– Так что забери своё "спасибо" обратно, Элиза. Я не принимаю его. Не хочу.

Я стояла, смотрела на него, не зная, что сказать.

Долг. Магический долг. Я позабыла. Не думала.

Он отказывается. Защищает меня даже от этого.

Медленно кивнула – один раз.

– Я… понимаю, – прошептала хрипло. – Не буду больше. Обещаю.

Он смотрел долго – серьёзно, оценивающе.

Потом кивнул – удовлетворённо.

– Хорошо. Умная девочка. Учишься быстро. – Усмешка вернулась, лёгкая. – Это поможет выжить здесь.

Он повернулся, пошёл к тропинке.

– Пойдём. Правда пора. Твои руки не будут ждать вечно, пока мы тут философствуем о долгах.

Я посмотрела на могилку последний раз – на ледяные цветы, что сверкали, охраняли покой.

Прощай, малыш.

Пошла следом за Морфростом – молча, на расстоянии пары шагов.

Он не предлагал руку больше.

Я не просила.

Шли молча – через тёмную рощу, между деревьев, по тропинке к огням.

Только ветер, только листва шелестела.

Но между нами что-то было – невидимое, тонкое, как ледяные кристаллы.

Связь. Понимание. Начало чего-то.

Не дружба. Не доверие полное. Не любовь.

Но что-то настоящее.

Что-то, за что не нужно было благодарить словами.

Потому что оно просто было.

И этого было достаточно.

Пока.

Проснулась от того, что сердце билось слишком быстро. Будто всю ночь бежала, хотя тело лежало неподвижно, скрученное в простынях. Свет за окном был жидким, серым – то ли рассвет, то ли предрассветная мгла, когда даже птицы еще молчат, выжидая.

Сон не был сном. Обрывки. Вспышки. Кровь на золотых иглах. Глаза спайка, стеклянные, пустые. Смех фейри, звенящий, как разбитое стекло по мрамору. Я зажмурилась, пытаясь вытолкнуть образы обратно, но они липли к векам, впивались в виски тупой болью.

Злость. Она проснулась раньше меня, свернулась тугим комом где-то под ребрами. На них – на фейри, на их игры, на эту красоту, сотканную из жестокости.

Выдох. Медленный. Воздух царапал горло – пересохшее, воспаленное от жажды.

Я лежала, глядя в полог над кроватью, и только тогда до меня дошло.

Тишина.

Неправильная. Слишком полная.

Морфрост не приходил.

Всю ночь.

Впервые.

В груди что-то дрогнуло – странное, неуловимое. Надежда, хрупкая, как первый лед на луже. Неужели леди Шипов и правда заблокировала его магию? Неужели он больше не сможет проникать в мои сны, не сможет…

Но следом – укол. Разочарование? Нет, не то. Что-то другое, что я не хотела называть, не хотела признавать. Пустота там, где должно было быть облегчение.

Я усмехнулась сама себе, сухо, без радости.

– Хорошо, – прошептала я в тишину. – Это… хорошо.

Потянулась, сбрасывая остатки беспокойного сна, откидывая одеяло. Мышцы ныли, будто всю ночь я не спала, а дралась. Рука скользнула по простыне, и краем глаза я уловила движение – что-то светящееся на коже.