– Похоже, пора отдыхать, – сказал Вейрон мягко, без давления, просто констатируя факт. – Длинный день. Первый день в море. Нормально чувствовать себя вымотанной.

Он был прав. И это была идеальная отговорка, чтобы отсюда сбежать – от этих стен, что сдавливали, от воздуха, что стал слишком плотным, от взглядов, что я чувствовала на себе даже сейчас.

– Да. Пожалуй, ты прав.

Я встала – слишком резко, и мир качнулся, поплыл по краям, цвета смазались в одно сплошное пятно. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть, пальцы впились в дерево.

Вейрон мгновенно подхватил меня под локоть.

– Осторожнее. Ром и качка – коварная комбинация. Особенно для тех, кто не привык.

– Справлюсь, – пробормотала я, но не отстранилась от его поддержки. Ноги не внушали доверия, пол уходил из‑под ног с каждым покачиванием корабля.

– Уверена, что дойдёшь сама? Могу довести до каюты. Не хочу, чтобы ты свалилась где‑нибудь в коридоре и провалялась там до утра.

– Нет, – слишком быстро, слишком резко. – Я справлюсь, каюта рядом, спасибо... то есть... – я осеклась.

Он усмехнулся.

– Всё в порядке. Я не считаю долги за помощь пьяным девушкам. – Янтарные глаза потеплели. – Но если что – зови. Моя каюта через две двери от твоей. Услышу, если понадоблюсь.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Развернулась, направляясь к выходу, держась за спинки стульев, за край стола, стараясь идти ровно, не показывать, как сильно мир плывёт вокруг, как трудно удерживать равновесие.

Разговоры продолжались за моей спиной. Кто‑то засмеялся – громко, заразительно. Кто‑то заказал ещё рома, стукнув кулаком по столу. Жизнь текла дальше, не замечая, что внутри меня что‑то оборвалось, рухнуло, превратилось в осколки, резавшие изнутри.

Я толкнула дверь, вышла в коридор.

Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Тишина окутала, приглушая шум из кают‑компании до далёкого гула, смешанного с плеском волн за бортом.

Я пошла, держась за стену одной рукой. Шаг за шагом, медленно. Корабль качался сильнее, чем днём, или я просто чувствовала это острее после рома. Каждое покачивание отдавалось в висках тупой болью.

Моя каюта была в конце коридора. Я толкнула дверь, вошла внутрь, прикрыла за собой, прислонилась спиной к холодному дереву.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая только скрипом досок, плеском волн за бортом, моим собственным рваным дыханием.

Я закрыла глаза, позволяя напряжению спасть. Но оно не ушло.

Образы проносились перед закрытыми веками – его взгляд, полный боли. Рука Рэдли на его предплечье. Улыбка Вейрона. Лицо Джаспера.

Всё смешалось в клубок, распутать который я не могла.

Я оттолкнулась от двери, прошла к койке, опустилась на край. Сняла сапоги – пальцы не слушались, шнуровка путалась. Бросила их на пол.

Расстегнула ремень с клинками, повесила на крюк у стены. Привычка, въевшаяся в кости за годы в Ордене.

Потом просто упала на матрас, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку.

Запах соли, дерева, чего‑то затхлого, что неизбежно на кораблях.

Чужое место. Чужая жизнь.

Что я здесь делаю?

Корабль качало медленно, как колыбель, и я наконец позволила себе провалиться в это движение. Тело отяжелело, мысли расплылись, и грань между явью и сном истончилась до паутинки.

Я уже почти соскользнула туда, где нет ни Ордена, ни Джаспера, ни серебряных глаз, – когда связь дрогнула. И в меня хлынуло что‑то оголённое, живое, содранное до самого нутра – то, что человек прячет даже от себя. Страх. И под ним, глубже, тише – тоска, такая огромная, что у меня перехватило дыхание.

Где‑то там, за переборками, в темноте своей каюты, король света сидел без сна и думал обо мне. Я знала это так же ясно, как собственное имя, потому что связь не умела лгать. Она передавала только правду, а правда была вот такой: он не спал. Сидел в темноте своей каюты, окружённый тишиной. И был невыносимо одинок.

Я лежала, не смея шевельнуться, боясь спугнуть тонкую нить, что вдруг протянулась между нами сквозь дерево, соль и тьму.

Впервые связь передала мне не боль.

А одиночество.

И оно было не моё.

Я проснулась от резких криков над палубой – то ли чайки ещё провожали корабль, то ли морские птицы открытого океана уже сменили их, – пронзающих утреннюю тишину каюты с той беспощадностью, которая свойственна только крылатым скитальцам, не знающим жалости к спящим.

Над головой грохотали тяжёлые шаги команды, отдаваясь глухими ударами сквозь деревянные доски потолка, и корабль жалобно, протяжно скрипел, словно живое существо, просыпающееся вместе с рассветом.

Голова раскалывалась. Тупая, пульсирующая боль гнездилась в висках, отдавалась в затылок при каждом движении, напоминая о вчерашнем роме – том самом, который казался таким безобидным в тёплой атмосфере кают‑компании, а теперь мстил с методичной жестокостью похмелья. Рот пересох так, что язык прилип к нёбу, и глотать было больно.

Я медленно села, придерживая голову руками, словно боясь, что она расколется окончательно, если двинусь слишком резко. Мир плыл по краям, качался в такт кораблю, и желудок напомнил о своём существовании предательским сжатием.

Вода. Мне нужна вода.

Кувшин на столике у иллюминатора манил спасением. Я добралась до него, цепляясь за край койки, за стену, шатаясь на ногах, которые не хотели слушаться.

Холодная вода обожгла горло, разлилась по груди, принесла облегчение – слабое, но достаточное, чтобы мир перестал кружиться.

Я опустила пустой кувшин обратно, оперлась о столик, глядя в маленький иллюминатор, сквозь который пробивался утренний свет – серый, рассеянный, окрашивающий каюту в тусклые тона.

За стеклом простиралось море – бесконечное, серо‑синее, сливающееся с небом на горизонте так, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Волны поднимались и опускались мерным ритмом, убаюкивающим, почти гипнотическим.

Второй день.

Первый остался позади – смутным, размытым пятном воспоминаний, где ужин смешивался с ромом, смех Вейрона переплетался с его руками на моих, с теплом, которое разливалось в груди от простого разговора, от того, как легко было сидеть рядом, забыв обо всём.

Слишком легко.

Мысль пришла тихо, но чётко – как укол холодной иглы.

Я замерла, глядя на своё размытое отражение в иллюминаторе.

Когда я в последний раз так смеялась? Позволяла кому‑то касаться руки без напряжения? Забывала, пусть на час, зачем здесь и кто вокруг?

Опасно.

Границы начинали размываться. Я начинала забывать, где нахожусь и с кем.

Во дворце Лиса это было терпимо. Краткая остановка, вынужденное соседство. Даже в его теле я контролировала ситуацию. Ну, почти контролировала, если забыть его фамильярность и вечные игры.

А здесь, на корабле, окружённая ими две недели... слишком легко привыкнуть и расслабиться. Начать видеть в них не фейри, а просто людей.

Но они не люди.

Желудок свело – не от похмелья, а от стыда.

Я долго выдохнула, собираясь с мыслями.

Контроль, Аделин. Не теряй контроль.

А потом всплыло другое воспоминание – не Вейрон.

Лис.

Образ возник сам, непрошенно – его взгляд через комнату перед уходом, серебряные глаза, полные чего‑то тёмного и болезненного, длившегося долю секунды, прежде чем маска скользнула обратно. Лёгкая усмешка. Беспечный наклон головы. «Доброй ночи, Аделин».

И вспышка в груди – огонь, обжигавший изнутри, вырвавшийся через связь так остро, что перехватило дыхание.

А потом пустота.

Я провела ладонью по груди – там, где должна была пульсировать связь, ощущаться его присутствие на другом конце невидимой нити. Но там был холод, пустота, словно связи и не было вовсе.

Мне померещилось.

Мысль засела прочно, пустила корни. Ром, усталость первого дня в море, эмоциональное истощение после недель напряжения – всё это могло исказить восприятие, заставить почувствовать то, чего не существовало в реальности.