– Спи, – прошептал он. – Завтра... я буду рядом. Обещаю.

Он развернулся и пошёл к двери, распахнул её, и Талвинор стоял на пороге с невозмутимым лицом.

Морикай прошёл мимо него, не глядя, и скрылся в коридоре.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В тишине, в темноте. С болью в теле и теплом поцелуя на лбу.

Легла на кровать медленно, осторожно, стараясь не задеть раны, и откинулась на подушки. Тело болело – каждая мышца, каждый нерв, – но боль в сердце была сильнее всего, пульсирующая и жгучая.

Я закрыла глаза, попыталась дышать ровно, но дыхание сбивалось, вырывалось рваными всхлипами, и снова навернулись слёзы, но я не дала им пролиться, просто лежала, стиснув зубы.

Первая ночь. Я пережила первую ночь.

Ещё четыре.

Дверь открылась снова. Тихо, почти бесшумно.

Я вздрогнула, открыла глаза и резко села, игнорируя вспышку боли.

Талвинор стоял на пороге.

Высокий, в безупречном чёрном костюме, серебристые волосы зачёсаны назад, лицо без эмоций, и в руках он держал поднос – кувшин с водой и бокал.

Он вошёл, закрыл дверь и поставил поднос на столик рядом с кроватью.

– Вода, – произнёс он ровно. – Выпейте.

Я смотрела на него, не зная, что сказать, и он выпрямился, сложил руки за спиной и посмотрел на меня долго, оценивающе.

– Должен признать, – произнёс он наконец, и голос был всё таким же ровным, но в нём слышалось что‑то новое, – я впечатлён.

Пауза.

– Думал, вы проиграете. И не я один. Весь Двор ставил на ваш провал.

Он слегка наклонил голову, и на губах мелькнула едва заметная усмешка.

– Сначала думал, вы убьёте ту девицу в красном. Когда она... ну, вы понимаете. Под столом. С принцем. Видел ваше лицо. Ярость, боль. Был уверен – сорвётесь, набросьтесь на неё, и всё закончится.

Он сделал паузу, и взгляд скользнул по мне.

– Но вы сдержались. Это... редкость для смертных.

Я молчала, смотрела на него, не зная, куда он ведёт.

Талвинор вздохнул тихо и отвернулся, подошёл к окну, посмотрел в темноту за стеклом.

– Признаюсь, некая несправедливость в этом есть, – произнёс он задумчиво. – Если бы задание с... удовольствием... выпало вам, то не пришлось бы терпеть боль. Танцевать на шипах. Истекать кровью.

Он обернулся, посмотрел на меня.

– Хотя, зная вашу человеческую мораль, вы бы отказались. Верно?

Я сглотнула и медленно кивнула.

– Да, – прошептала хрипло. – Не смогла бы. Это...

– Понимаю, – оборвал он мягко. – Люди – странные существа. Вы предпочитаете физическую боль унижению иного рода.

Он подошёл ближе, остановился у кровати и посмотрел на мои забинтованные ноги и ладони, со следами крови.

– Фейри не такие, – добавил он. – Для нас боль и удовольствие – лишь разные стороны одного. Мы не делим их на «правильное» и «неправильное». Всё – инструмент. Всё – игра.

Тишина протянулась, и я смотрела на него, пытаясь понять, зачем он это говорит, что хочет.

– Почему вы мне это рассказываете? – спросила тихо.

Талвинор усмехнулся – едва заметно, но я заметила.

– Потому что вы интересны, леди Верена, – произнёс он.

Пауза.

Он смотрел на меня долго, оценивающе, и на губах играла улыбка – лёгкая, загадочная, полная чего‑то, чего я не могла прочесть.

Он пошёл к двери, но у порога остановился.

– Завтра будет тяжелее, – предупредил он. – Вторая ночь всегда тяжелее первой. Его Величество любит... нарастающую интенсивность.

Пауза, обернулся через плечо и взгляд впился в мой.

– Но если вы выдержали сегодня, возможно, у вас есть шанс.

Он открыл дверь.

– Подождите, – голос сорвался, вырвался хрипло. – Вы... знаете, что будет завтра?

Талвинор замер.

Медленно обернулся, посмотрел долго, и на лице не дрогнула ни одна мышца, но в глазах цвета мха мелькнуло что‑то – сочувствие? Предупреждение?

Тишина протянулась, тяжёлая, и холод пробежал по спине, сердце забилось быстрее.

– Да, – произнёс он наконец тихо. – Знаю.

Пауза.

Он смотрел, будто раздумывал, говорить или нет, потом качнул головой медленно и добавил:

– Королевская Охота.

Два слова.

Всего два слова, но они упали тяжестью, выдавившей воздух из лёгких, и желудок скрутило.

– Что... что это? – прошептала я, и голос дрожал.

Талвинор усмехнулся – холодно, без радости.

– Узнаете завтра, – произнёс он. – Спокойной ночи, леди Верена.

Он вышел и щелчок замка разнёсся эхом.

Королевская Охота.

Что это значит?

Взгляд упал на поднос. Руки дрожали, когда потянулась, взяла бокал, сделала глоток.

Вода была холодной, чистой, но я почти не чувствовала вкуса, пила, пока бокал не опустел.

Потом откинулась на подушки, закрыла глаза, и последнее, что почувствовала перед тем, как провалиться в беспокойный, полный кошмаров сон, – тепло поцелуя Морикая на лбу.

Его слова: «Я буду рядом. Обещаю».

И два слова Талвинора, сжигающие разум:

Королевская Охота.

Я проснулась от шума.

Дверь распахнулась и в комнату ворвались служанки, те самые молчаливые девушки в серых платьях. Я рывком села, сердце колотилось, не понимая, где я и что происходит.

Постепенно комната обрела очертания: высокий потолок, резной, золотые узоры вьются по стенам. Запах весенних цветов, слишком сладкий и душный.

Весенний Дворец.

Воспоминания хлынули лавиной, и я задохнулась под их тяжестью. Танец с шипами, вгрызающимися в кожу. Кровь, стекающая по ногам. Морикай – его крылья, его голос – забрал меня. Талвинор и его холодная усмешка. «Королевская Охота».

Сердце сжалось в груди от боли и страха.

– Вставайте, миледи, – одна из служанок схватила меня за руку и выдернула из кровати, не давая опомниться. Я едва не упала. – Нет времени.

– Что... подождите, я не...

Они не слушали.

Меня повели через комнату – быстро, деловито, словно я была куклой – и толкнули за ширму в наполненную ванную. Они начали стягивать с меня ночную сорочку, и как бы я не пыталась отстраниться, их руки были сильными и безжалостными.

Вода оказалась ледяным лезвием, полоснувшим по коже.

Я задохнулась и всплеснула руками, но пальцы служанок уже скребли, мыли, ополаскивали – жёсткие, быстрые, не давая мне вздохнуть. Мыло обожгло затянувшиеся раны и ссадины, и я прикусила губу, давя крик.

Не успела опомниться, как меня уже вытаскивали из воды и вытирали жёсткими полотенцами – грубо, торопливо – а потом потащили обратно в комнату.

На кровати лежала одежда.

Но это было не платье.

Я замерла, глядя на неё с непониманием.

Кожаные брюки, чёрные и плотные. Белая рубашка из тонкого льна. Жилет из замши, расшитый серебряными нитями. Высокие сапоги.

Это был охотничий костюм.

Что‑то внутри оборвалось – холодное, острое ощущение, которое я не могла назвать.

– Нет, – прошептала я, отступая назад. – Нет, я не...

Но служанки не обращали внимания на мои протесты.

Они натянули на меня брюки – кожа прилипла к бёдрам, тесная и чужая. Застегнули рубашку, зашнуровали жилет так туго, что стало трудно дышать. Обули в сапоги, затянули ремни на талии, и всё это заняло считанные минуты.

Перчатки натянули последними. Мягкая кожа пахла дымом и чем‑то землистым.

Потом они разом, синхронно отступили, и замерли у стены, как статуи.

Я стояла посреди комнаты, задыхаясь, и мой взгляд упал на зеркало в углу.

Это была не я.

Передо мной стояла девушка в охотничьем костюме. Её волосы были распущены водопадом белого шёлка, алые розы снова вплетены в пряди, словно кровь на снегу. Кожаные брюки облегали бёдра, жилет из замши подчёркивал талию, а высокие сапоги придавали фигуре хищную грацию.

Не добыча.

Охотница.

Что‑то дрогнуло в моей груди – странное, тёмное, восхитительное чувство. Будто я примерила чужую кожу, и она села идеально.