Зверь заметил.

Рык усилился – не намного, но достаточно. Уши прижались ещё плотнее. Верхняя губа дёрнулась, обнажая клык – один, только один, как последнее предупреждение перед тем, что будет дальше.

Янтарные глаза не отрывались от моих.

Последний раз говорю.

Я нагнулась – резко, одним движением – и прижала окровавленный палец к центральной руне.

Камень взорвался серебром.

Свет хлынул по рунам как живой, как кровь по венам, серебряный огонь побежал от камня вверх по стволам арки, по переплетённым ветвям, до самой верхушки. Дубы разом вздрогнули и их листья одновременно сорвались, золотым вихрем поднялись вверх и замерли в воздухе, как будто само время запнулось на вдохе.

Завеса портала вспыхнула – ослепительная, невыносимо белая, и сквозь неё пробивался запах – дождь, мокрая трава, ирландская земля, дом.

Зверь взревел.

Настоящий рёв – древний и нечеловеческий, рождённый где‑то глубже горла, глубже тела, из самого нутра чего‑то огромного и ярого. Он ударил в грудь как физическая волна – я покачнулась, хватая воздух ртом. Земля под ногами дрогнула. Листья, что зависли в воздухе, разлетелись в стороны от этого звука, как от взрыва. Древние дубы скрипнули, наклонились, будто кланялись чему‑то старше себя.

И зверь прыгнул.

Я увидела это краем глаза – огромное медношёрстное тело взвилось в воздух, заслонив половину неба, лапы вытянулись вперёд, янтарные глаза зафиксировались на мне с той абсолютной, нечеловеческой точностью хищника, который никогда не промахивается.

Ужас ударил раньше мысли.

Я нырнула в портал.

Не прыгнула – именно нырнула, всем телом вперёд, бросилась в белое как в воду, зажмурившись, не дыша, не думая – только прочь, прочь, прочь от того, что летело за спиной. Белый свет поглотил меня целиком, холодный и стремительный, запах ирландского дождя ударил в лицо, такой близкий, такой настоящий...

А потом что‑то огромное настигло меня в самой сердцевине белого.

Не лапой – всей массой. Горячей, тяжёлой, живой – медношёрстный бок врезался в грудь, мощь удара вырвала воздух из лёгких, скрутила, перевернула, и мы провалились вместе – человек и зверь, сплетённые в один хаотичный клубок, падающие сквозь белое и чёрное и снова белое.

Я упала сквозь белое, и оно треснуло подо мной как зеркало, осыпаясь тысячей осколков, каждый из которых отражал моё лицо – искажённое, кричащее, множащееся до бесконечности. Я падала сквозь этот дождь из собственных отражений, и каждый осколок пел при падении – высоко, пронзительно, как хрусталь, разбивающийся о мрамор.

Гравитация менялась с каждым вдохом.

То тянула вниз – резко, жестко, выворачивая внутренности, – то отпускала, и желудок взлетал к горлу, оставляя привкус желчи на языке. Мышцы не понимали, куда напрягаться – сжимались хаотично, судорогой, отзываясь болью в рёбрах, в спине, в шее.

Из носа потекла кровь. В ушах что‑то хрустнуло – тихо, но отчётливо – барабанные перепонки не выдерживали перепадов давления. Звуки стали приглушёнными, ватными, словно я слушала мир через толщу воды.

Кости пели. Высокую, неправильную ноту – на грани трещины.

Потом стекло кончилось, и я проломилась сквозь что‑то мягкое.

Облака.

Нет – не облака. Слишком плотные. Слишком тёплые. Как вата, пропитанная чем‑то сладким и удушающим – ваниль, карамель, что‑то приторное до тошноты. Я барахталась в этой сладкой массе, пытаясь вдохнуть, но она лезла в рот, в нос, забивала горло.

Лёгкие горели.

Паника вспыхнула острее – я захлёбываюсь сахаром, я умру, задохнувшись в десерте – и тут вата прорвалась, выплюнула меня вниз.

Следующее мгновение меня встретило дождём, но не из воды.

Из света.

Капли падали снизу вверх – золотые, тяжёлые, они поднимались с земли к небу медленно, как пузыри в шампанском. Я пролетела сквозь этот обратный ливень, и каждая капля, касаясь кожи, обжигала – не огнём, а чем‑то другим, будто под кожу вливали расплавленное золото. Руки покрылись красными следами, волдырями, кожа вздувалась и лопалась.

Я закричала – но звука не было. Голос застрял где‑то в горле, сдавленный ватой и кровью.

Потом – рывок.

Гравитация изменилась и мир перевернулся.

Не было верха, низа, не было ориентиров – только белизна, которая превращалась в чернильную тьму, а потом снова вспыхивала светом, но уже другим – золотым, багровым, серебряным. Мышцы метались между командами: сжаться, расслабиться, напрячься, сдаться. Тело не понимало, где оно, что с ним происходит.

Рёбра затрещали.

Не сломались – ещё нет – но запели той же высокой нотой, что и остальные кости, предупреждая: ещё чуть‑чуть, и мы не выдержим.

Я пролетела сквозь небо, где вместо облаков плыли огромные медузы – полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким фиолетовым светом, их щупальца тянулись на сотни метров вниз, к морю, которого не было.

Я протянула руку – инстинктивно, бессмысленно – и пальцы прошли сквозь одно из щупалец.

Холод обжёг до костей.

На мгновение я увидела всё, что видела медуза за тысячелетия своего существования: умирающие звёзды, рождающиеся миры, существ размером с планеты, спящих в пустоте между галактиками. Картинки врезались в мозг, слишком яркие, слишком быстрые – я не успевала обработать, а они продолжали литься, заполняя каждую щель сознания чужими воспоминаниями.

В глазах потемнело.

Голова раскалывалась.

Потом небо с медузами лопнуло как мыльный пузырь, и я падала дальше.

Сквозь пустыню из костей.

Белые, выбеленные солнцем – или тем, что здесь было вместо солнца – огромные кости существ, которые никогда не жили ни в одном мире, что я знала. Рёбра размером с небоскрёбы торчали из песка цвета пепла. Черепа с рогами, закрученными в спирали, лежали, как разрушенные храмы.

Ветер выл.

Низкий, протяжный вой, полный тоски и ярости. Песок взметался вверх, создавая смерчи, внутри которых мелькали лица – искажённые, кричащие, зовущие.

– Мёртвые, – прошептал ветер у меня над ухом, хотя ушей я почти не чувствовала – только глухой звон. – Мы все мёртвые. Присоединись. Перестань бороться. Здесь нет боли. Только пустота. Только покой.

Холод пополз по позвоночнику – липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Я пролетела мимо черепа размером с собор – его пустые глазницы смотрели в никуда, а из пасти росло дерево с серебряными листьями. На ветвях сидели птицы, но вместо перьев у них была стекающая ртуть, и когда они пели, их голоса складывались в слова на языке, который я не знала, но понимала на уровне инстинктов:

Оставайся. Оставайся. Ты идёшь не туда.

Лёгкие сжались.

Не хватало воздуха.

Или воздух был неправильный – слишком густой, слишком тяжёлый, пропитанный смертью и забвением.

А потом пустыня исчезла, и я...

***

Следующий мир встретил меня запахом пепла и звоном колоколов.

Я упала на что‑то твёрдое – каменную мостовую, холодную и мокрую от дождя, который не падал. Небо над головой было серым, но не от туч – оно просто было серым, как будто кто‑то забыл дорисовать на нём детали.

Вокруг высились здания – остроконечные башни из чёрного камня, окна узкие, как прорези для стрел. Улицы пустые. Абсолютно пустые. Ни людей, ни животных, ни даже следов жизни. Только колокола – где‑то высоко, в невидимой колокольне – били размеренно, монотонно, как отсчёт времени до чего‑то неизбежного.

Воздух был плотным, как кисель. Дышать можно было, но каждый вдох давался с усилием – как будто лёгкие работали в густой патоке.

Под ногами мостовая вдруг дрогнула.

Камни начали расползаться – не трескаться, не раскалываться, а именно расползаться, как масло на горячей сковороде. Серый цвет перетёк в чёрный, потом в какой‑то тошнотворно‑зелёный, и сквозь него начало проступать что‑то другое.

Лица.

Снова сотни лиц, вмёрзших в камень – искажённые криком, с открытыми ртами, с пустыми глазницами. Они не двигались, но я чувствовала их взгляды – тяжёлые, обвиняющие, голодные.