Реальность обрушилась холодной и безжалостной волной.

Позднее утро. Комната Лиса. Запах лаванды с его подушки. Тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием.

И влажность.

Боги, влажность между ног была невозможно игнорировать.

Штаны промокли насквозь – липкие, тёплые, доказательство того, что даже в чужом теле, даже во сне, я кончила от мыслей о нём.

Рука инстинктивно дёрнулась вниз, но я остановила её на полпути, вместо этого вцепилась в одеяло.

Нет, не прикасайся, не признавай это реальным.

Но душа помнила всё.

Каждое прикосновение его языка. Каждый взгляд серебряных глаз. Каждую волну удовольствия, что разбила меня на части и собрала заново – другой, изменённой, его.

Слёзы обожгли глаза – ярость смешалась со стыдом в коктейль, что душил изнутри.

Я изменила Джасперу. Даже во сне. Даже не по‑настоящему.

И худшее – абсолютно, чертовски худшее:

Я хотела, чтобы это было реальностью.

Хотела, что бы мы вернулись в свои тела. Хотела его рук на моей коже. Его рта между моих ног. Его взгляда, что пожирал каждую гримасу экстаза.

Хотела быть его.

Эта мысль была страшнее любого кошмара.

Я перевернулась на бок, зарылась лицом в подушку, что пахла дымом и корицей, и зажмурилась так сильно, что в висках заныло.

Но даже в темноте, даже сквозь закрытые веки, я видела серебряные глаза.

Слышала его голос: «Моя награда.»

И знала с ужасающей ясностью – эта ночь изменила всё.

Потому что теперь я знала вкус запретного плода.

И как бы ни пыталась убедить себя в обратном, часть меня – тёмная, постыдная, что я боялась признать – отчаянно хотела откусить снова.

Я вскочила с кровати – резко, панически, не дав себе времени подумать, и ринулась к двери, что вела в примыкающую ванную комнату.

Влажная ткань штанов прилипла к бёдрам – холодная и мерзкая теперь, когда жар сна отступил, оставив только жгучий стыд.

Нужно смыть, переодеться и уничтожить доказательства до того, как он...

Дверь в спальню распахнулась.

Я замерла на полпути – одна нога в комнате; вторая уже на пороге ванной, рука замерла на ручке двери.

Лис вошёл с подносом в руках – серебряным, уставленным тарелками и чашками, чем‑то, что пахло свежим хлебом и мёдом. В моём теле, в лёгком белом платье, доходившем до колен, босиком. Тёмные волосы были распущены, падали на плечи мягкими волнами. Лицо было свежим, отдохнувшим, без единого следа бессонной ночи.

Секунда тишины, растянувшаяся в вечность.

Его взгляд – серебряный, яркий, слишком внимательный – скользнул вниз. По мятой рубашке, сбившейся на одном плече. По штанам. По тёмному пятну между ног, что было невозможно не заметить, невозможно объяснить чем‑то другим.

Влажное, явное, обвиняющее.

Сердце остановилось на удар, потом рванулось вперёд бешеной скачкой.

Воздух застрял в лёгких, не давая вдохнуть.

Время замерло.

Я видела, как его взгляд фокусируется на пятне – задерживается там секунду, две, три – потом медленно, почти лениво поднимается обратно к моему лицу.

И на губах расцветает улыбка.

Не насмешливая, не злорадная.

Хуже.

Торжествующая, довольная, абсолютно, невыносимо самодовольная улыбка того, кто только что получил окончательное подтверждение своей правоты.

– Доброе утро, красавица, – голос прозвучал лёгко, почти весело, будто он не видел ничего необычного.

Он прошёл мимо меня к столу у окна – неторопливо, грациозно, каждое движение выверено – поставил поднос, начал расставлять тарелки.

– Подумал, ты проголодалась, – продолжал он, не оборачиваясь, и в голосе плясали нотки, которые заставляли меня сжиматься изнутри. – После такой... активной ночи. Тело требует восполнения энергии, знаешь ли.

Пауза, в которой я услышала всё невысказанное.

– Особенно после оргазма. Они очень энергозатратны. Особенно те, что накрывают волнами. Снова. И снова. И снова.

Жар взорвался на лице, полыхнул по шее, груди, залил всё тело до кончиков пальцев.

– Я... – слово вышло хрипло, застряло в пересохшем горле. – Мне нужно в ванную.

– Конечно, – он обернулся, оперся бедром о край стола, скрестил руки на груди. – Но сначала поговорим.

– Не о чем говорить.

– О, я думаю, есть о чем, – возразил он мягко, и тон стал серьёзнее. – Например, о том, что нам обоим приснился один и тот же сон этой ночью.

Мир качнулся.

Желудок провалился куда‑то вниз, в ледяную пропасть.

– Что?

– Ты слышала, – он наклонил голову набок, изучая меня с любопытством учёного, наблюдающего интересный эксперимент. – Мы видели один сон. Тёмная комната. Ты в чёрном платье. Я в своём теле. И происходили... скажем так, очень приятные вещи.

Пауза, наполненная воспоминаниями, которые жгли острее огня.

– Особенно момент, когда я был на коленях перед тобой. Когда мой язык...

– Замолчи! – слово вырвалось криком, слишком громким в утренней тишине.

Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, не дать ногам подкоситься под весом осознания.

Он видел тот же сон, чувствовал то же самое.

Был там – в той комнате, с тем языком, с теми руками, с тем взглядом, что приковывал меня и не давал закрыть глаза.

Это был не просто мой сон.

Это было наше.

– Магия, связавшая наши тела, – продолжал Лис спокойно, будто обсуждал погоду, – работает глубже, чем мы думали. Она объединила не только плоть, но и разум. Сны, желания, фантазии – всё перетекает между нами.

Он шагнул ближе.

– Твои желания просочились в мой сон. Или мои – в твой. Или мы оба хотели одного и того же, и магия дала нам это. Дала пространство, где мы могли... исследовать то, что запрещаем себе наяву.

Ещё шаг.

– И судя по этому, – он кивнул вниз, на пятно между моих ног, – ты получила от исследования огромное удовольствие.

Я отшатнулась, спина ударилась о дверной косяк.

– Это... это было не по‑настоящему. Просто сон, ничего не значит.

– Не значит? – он приподнял бровь, и в серебре глаз плясала насмешка. – Красавица, твоё тело говорит обратное. Оно кончило. Реально кончило, пока ты спала. Получило разрядку от того, что происходило в том сне.

Он остановился в шаге от меня.

– Тело не умеет врать, помнишь? Ни наяву, ни во сне. Оно берёт то, что хочет, когда разум слишком слаб, чтобы остановить.

Молчание упало тяжёлым одеялом.

– И твоё тело хотело меня, – произнёс он тихо, и голос стал интимнее. – Хотело моих рук, моего рта, моего языка между твоих ног. Хотело получить разрядку, крича моё имя.

– Прекрати, – слово вышло жалко, умоляюще.

– Зачем? – он наклонил голову. – Мы оба знаем правду. Зачем притворяться? Вы люди любите всё усложнять.

Рука поднялась, коснулась моей груди – лёгкое прикосновение, едва ощутимое. Прямо над сердцем, что колотилось как безумное.

– Твоё сердце колотится, – выдохнул он. – От стыда, от страха, но и от возбуждения. Потому что часть тебя хочет вернуться в тот сон. Хочет, чтобы я снова опустился на колени. Хочет моих рук на твоей коже, моего рта...

– ХВАТИТ! – я оттолкнула его руку, отшатнулась так резко, что едва не упала.

Он не сопротивлялся. Просто отступил на шаг, подняв ладони в примирительном жесте.

– Хорошо, – согласился он легко. – Не буду давить. Не буду говорить о том, что ты не готова услышать.

Пауза.

– Но знай: я не осуждаю тебя, Аделин. Не высмеиваю, не злорадствую.

Взгляд стал серьёзным.

– Я просто хочу, чтобы ты поняла: желание – это не грех. Даже когда оно направлено на того, кого ты считаешь врагом. Даже когда оно противоречит твоему долгу.

Он развернулся, направился обратно к столу.

– Иди, приведи себя в порядок, – бросил через плечо, и голос снова стал лёгким, беззаботным. – Завтрак стынет. А нам сегодня предстоит долгий путь.