В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.

Или убежищу?

Время покажет.

Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл – широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным – скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня – глупая, мягкая часть, которую я ненавидела – хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть – разумная, выжившая – напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох – зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко – магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.

Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.

Собор был лабиринтом. Коридор переходил в другой, тот – в лестницу, лестница – в развилку. Я пыталась запоминать путь (инстинкт, выработанный годами бегства от Инквизиции), но всё сливалось.

Если попытаюсь сбежать, заблужусь и умру от голода в этих стенах, прежде чем найду выход.

Мысль была неприятной. Но, может, реалистичной.

– Как далеко? – спросила я, прерывая тишину. Голос эхом отразился от стен, вернулся приглушённым.

Он не замедлился, не обернулся.

– Почти.

– Ты говорил это три коридора назад.

– Тогда перестань спрашивать.

Очаровательный.

Я закатила глаза, хотя он не видел.

Комната, которую он показал, была... кельей.

Другого слова не подобрать.

Узкая, аскетичная, холодная как склеп. Каменные стены – голые, без украшений, без гобеленов, ничего, что смягчило бы жёсткость. Окно – маленькое, без стекла, просто прорезь в камне – пропускало ночной ветер, холодный, пахнущий лесом и дождём.

Кровать – если это можно было назвать кроватью – стояла у дальней стены. Узкая, деревянная рама, матрас тонкий, покрытый серым одеялом, которое видело лучшие дни... столетия назад.

Стол у окна – маленький, с одной кривой ножкой, покрытый пылью толщиной в палец. Стул – сломанный, без спинки, бесполезный.

Всё.

Никаких свечей, ковров, даже простого комфорта.

Я остановилась в центре, оглядывая "комнату".

– Уютно, – сказала я сухо.

Морикай стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди.

– Это не дворец. Если хочешь роскоши, можешь вернуться в Ашфелл. Уверен, Инквизиция устроит тёплый приём.

Я обернулась, встретила его взгляд и позволила губам растянуться в подобии улыбки, холодной, лишённой тепла.

– Сарказм. Как оригинально. Учился этому тысячи лет?

Бровь приподнялась, и в серебряных глазах плеснуло что‑то опасное.

– Ты хочешь поговорить об оригинальности? – Он наклонил голову. – Ты, которая стояла на костре и проклинала толпу вместо того, чтобы молить о пощаде?

Пауза, усмешка стала острее:

– Мы оба не слишком оригинальны, ведьма. И это, пожалуй, единственное, что у нас общего.

Я фыркнула, дошла до кровати, опустилась на край, медленно, осторожно, проверяя, выдержит ли конструкция мой вес.

Матрас был жёстким, как камень. Одеяло пахло плесенью, временем и чем‑то ещё, старостью, может, или просто забвением, которое пропитало каждую нить.

Дом, милый дом.

Горькая мысль, но я оттолкнула её. Жаловаться бессмысленно. Альтернатива была хуже: костёр в Ашфелле. Эта келья, какой бы ужасной она ни была, всё равно лучше, чем гореть заживо.

Морикай всё ещё стоял в дверях, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла прочитать. Не враждебным, но и не дружелюбным, просто оценивающим, будто он пытался понять, из чего я сделана, сломаюсь ли я под давлением или выстою.

Пусть смотрит. Я не сломаюсь. Не для него.

Я встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя, и спросила то, что грызло меня с момента, как мы вошли в эти проклятые коридоры:

– Мы всё ещё в мире людей? Или ты унёс меня в Подгорье?

Голос вышел тверже, чем я чувствовала.

– Граница, – ответил он после паузы, и голос был ровным, безэмоциональным. – Собор стоит на грани между мирами. Не полностью в Подгорье, но и не полностью в мире смертных. Между.

Он наклонил голову, изучая мою реакцию.

– Именно поэтому Инквизиция не могла найти это место столетиями. Барьеры держат не только людей снаружи, но и сам собор скрытым, невидимым для тех, кто не знает, где искать.

Между мирами.

Мороз пробежал по спине, не от ветра из окна, а от осознания.

Я была не просто в ловушке физически. Я была между мирами, в месте, где законы людей не работали, где магия фейри была сильнее, древнее, опаснее.

Сбежать отсюда будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.

Но я не позволила страху проявиться на лице, просто кивнула, принимая информацию, запоминая её.

– Понятно.

Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами, которые ни один из нас не был готов задать вслух. Он продолжал стоять в дверном проёме, наблюдая за мной с тем же оценивающим выражением, и я не могла понять, чего он ждёт. Благодарности? Страха? Подчинения?

Ничего из этого он не получит. Не сегодня.

Я откинула волосы с лица, встретила его взгляд прямо и спросила с толикой сарказма, который был единственной защитой, оставшейся у меня:

– Что‑то ещё? Или будешь стоять и смотреть, как я сплю?

Он выпрямился, отталкиваясь от косяка двери, руки опустились вдоль тела, но пальцы всё ещё были напряжены, точно готовые схватить оружие в любой момент.

– Твои раны. Их нужно обработать. Иначе инфекция начнётся к утру, и тогда ты будешь бесполезна, – сказал он наконец, кивая на мои ноги, на подол платья, где ткань прилипла к обожжённой коже и потемнела от крови и сукровицы.

Бесполезна.

Слово кольнуло больнее, чем должно было, но я не показала этого.

– У меня нет ничего для обработки. Никаких трав, бинтов, даже чистой воды. Так что, боюсь, придётся рискнуть инфекцией, – ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он смотрел на меня ещё мгновение (оценивающе, точно решая, стоит ли вообще тратить усилия), а потом коротко кивнул.

–Подожди здесь.

Голос стал чуть мягче, но всё ещё без эмоций.

Он развернулся, и шаги эхом удалились по коридору, растворились в тишине, оставив меня одну в этой ледяной, пустой келье.

Я выдохнула долго, медленно, позволяя напряжению стечь с плеч, и огляделась снова, на этот раз медленнее, внимательнее, ища то, что могла пропустить в первый раз.

Комната была пустой, да. Но не совсем неиспользованной.

Пыль на столе была тонким слоем, не таким толстым, как должна быть после лет (или столетий) забвения. Кто‑то заходил сюда. Недавно. Убирал? Проверял?

Одеяло на кровати было сложено аккуратно, края подвёрнуты ровно, не скинуто небрежно, как можно было ожидать в заброшенном месте.

И на подоконнике (я заметила только сейчас, когда свет от факела в коридоре упал под правильным углом) стояла свеча, маленькая, оплывшая, воск стёк и застыл причудливыми наплывами, но фитиль был цел, не сгорел полностью.

Кто‑то жил здесь. Или он готовил эту комнату... для меня?