Металл начал трещать под давлением, изгибаться, ломаться. Решётка затрещала громче – протяжно, жалобно.

Один прут изогнулся и лопнул с оглушительным звоном. Второй. Третий. Металл не выдерживал натиска жизни, что вырывалась из‑под земли, возвращала себе то, что было украдено.

А потом дверь камеры распахнулась одним резким движением – невидимая рука отшвырнула её с петель, и она упала на пол с грохотом, что прокатился эхом по коридору.

Белый свет вспыхнул ослепительно – яркий, тёплый, почти солнечный. Он заполнил весь проход, разлился по стенам камеры, прогнал тени и холод, что правили здесь веками.

Я зажмурилась, закрывая лицо руками, но свет пробивался сквозь пальцы, обжигал кожу – не болезненно, а успокаивающе, будто само солнце спустилось в эту забытую тьму.

Корни, что оплетали решётку, вздрогнули и замерли, признавая силу, что вошла в камеру. Силу, равную моей, но другую, измененную.

– Наконец‑то я тебя нашёл, сестрёнка, – произнёс голос из света, и в нём звучала усталость, облегчение и что‑то ещё – что‑то, чего я не могла понять.

Сестра?

Сердце пропустило удар.

Я медленно опустила руки и посмотрела в свет.

И увидела его.

В проёме двери стоял Алистор.

Король Света.

Огненные волосы сияли, словно он был маленьким солнцем. Серебряные глаза горели расплавленным металлом – нечеловечески, ослепительно.

На губах играла самодовольная усмешка, но в глазах…

В глазах читалось что‑то другое. Беспокойство, облегчение, узнавание.

– Сестрёнка, – повторил он мягче, делая шаг в камеру, и свет пульсировал теплее. – Ты выглядишь отвратительно.

Я попыталась что‑то сказать, но горло пересохло так сильно, что вышел только хриплый стон. Мир качался перед глазами, плыл, расплывался пятнами света и тьмы.

Алистор нахмурился, и усмешка исчезла. Он пересёк камеру тремя быстрыми шагами, опустился на колени рядом со мной. Исходящий от него свет стал почти нежным, обволакивал теплом, прогонял холод, что засел в костях.

– Тихо, – прошептал он, и голос звучал странно – без привычной издёвки, заботливо. – Не говори. Экономь силы.

Рука скользнула под мою голову, приподняла её осторожно, и вторая поднесла к губам небольшую флягу. Холодная жидкость коснулась потрескавшихся губ – вода, чистая и прохладная, с лёгким привкусом мёда и чего‑то ещё… магии.

Я сделала глоток, второй, третий.

Вода обожгла горло, растеклась по телу живительной волной. Голова немного прояснилась, туман рассеялся настолько, чтобы я смогла сфокусировать взгляд на его лице.

Он смотрел на меня, и в серебряных глазах плясали огоньки – тревога, злость, что‑то похожее на вину.

– Как… – прохрипела я, и голос прозвучал как скрип ржавых петель. – Как ты… нашёл?

Алистор усмехнулся коротко и горько.

Белое сияние вокруг него заплясало, отбрасывая причудливые тени на стены камеры.

– Твоя магия, сестрёнка, – сказал он, и в голосе прозвучало что‑то похожее на гордость. – Когда ты разбудила землю, я это почувствовал. Ты как маяк в темноте. Я бы и слепой нашёл тебя по такому свечению.

Я посмотрела на свои руки – окровавленные, дрожащие, – и только сейчас заметила слабое зеленоватое мерцание под кожей. Как будто что‑то живое пульсировало в венах, пробивалось наружу.

– Я не понимаю, – выдохнула я. – Что со мной происходит? Что это за магия?

Алистор убрал прядь с моего лба. Тепло его прикосновения разлилось по коже, и боль в пальцах отступила.

– Это магия Осени, – сказал он тихо, и впервые за всё время его тон был абсолютно серьёзным. Без издёвки, без игры. – Земля, корни, рост и увядание. Жизнь и смерть в вечном танце. Одна из древнейших магий Подгорья.

Я встретила его взгляд – те серебряные глаза, что обычно насмехались, сейчас смотрели с каким‑то странным пониманием.

– Но я не фейри Осени, – прошептала я. – Я человек. Я…

– Ты никогда не была человеком, – перебил он мягко. – Тебя спрятали. И очень хорошо.

Он поднялся, потянул меня за руку, помогая встать. Ноги подкосились, но Алистор тут же подхватил меня, прижал к груди осторожно, словно боялся сломать.

– Земля ответила тебе, Кейт, – продолжил он, и в тоне зазвучало благоговение. – Она узнала в тебе то, что спало столетия. Кровь Осени. Ты принцесса Двора Опавших Листьев, хочешь ты того или нет. А значит – моя сестра, что я искал триста лет.

Триста лет.

Слова ударили, обожгли, не нашли точки опоры в разуме.

– Невозможно, – выдохнула я, и голос дрожал так сильно, что слова едва складывались. – Мне двадцать пять. Двадцать пять, а не… я помню своё детство, школу, мать…

Мир качнулся, поплыл перед глазами. Тело налилось свинцом, стало невыносимо тяжёлым. Дыхание сбилось, участилось.

– Как… – прохрипела я, цепляясь за его тунику дрожащими пальцами. – Как это возможно? Кто… кто меня спрятал? Зачем?

Вопросы рвались наружу один за другим, хаотично, отчаянно.

– И Оберон… – Слёзы хлынули, размыли зрение. – Морриган контролирует его, медальон… я видела…она хочет сломать его, убить… свадьба через два дня, и я должна… должна вернуться, снять этот проклятый…

Моё горло сжалось, голос сорвался на рыдание.

Алистор прижал меня крепче. Одна рука обвила мою спину, вторая скользнула под голову, поддерживая. Исходящее от него тепло окутало со всех сторон – мягкое, успокаивающее, неотвратимое.

– Тихо, – прошептал он. – Тихо, сестрёнка.

– Но…

– Потом, – оборвал он мягко. – Ты узнаешь всё, обещаю. Но сейчас тебе нужен покой.

Губы нежно коснулись моего лба, почти благоговейно. Поцелуй был тёплым, и вместе с ним хлынула магия.

Она разлилась волной, окутала разум, погасила панику и страх. Веки стали невыносимо тяжёлыми.

– Нет, – попыталась возразить я, но слово вышло невнятным, размытым. – Оберон… я должна…

– Спи, – прошептал Алистор, прижимая меня ещё крепче. – Всё будет хорошо. Я обещаю.

Магия затопила последние островки сознания. Я почувствовала, как мир начинает растворяться, уходить из‑под ног.

Последнее, что я ощутила – вспышку ослепительного света, жар, что обжёг кожу, и ощущение падения сквозь пространство.

Телепортация.

А потом – ничего.

Только тёплая темнота, что поглотила меня целиком.

***

Я проснулась от тишины.

Не резко. Не в панике от кошмаров, что преследовали последние дни. Сознание всплыло медленно, словно из глубокой тёплой воды, слой за слоем отпуская темноту, что сжимала разум своими липкими когтями.

Первое, что я ощутила, это отсутствие боли.

Не полное, конечно. Тело всё ещё ныло глухой усталостью, мышцы болели от напряжения и борьбы, но та острая, выматывающая, почти нестерпимая агония, что пронзала каждую клетку в темнице Морриган, исчезла. Пальцы не горели огнём. Горло не саднило от криков. Даже дыхание давалось легко: чистый воздух, без затхлой сырости подземелий.

Я лежала на чём‑то невероятно мягком, на перине, что обволакивала тело как облако. Шёлк скользил по коже, прохладный, гладкий, дышащий роскошью. Воздух пах летними травами, свежескошенным сеном и озоном после грозы, и чем‑то ещё… древним, тёплым, магическим. Запах, что щекотал ноздри и будил что‑то глубоко внутри, инстинкт, память крови.

Я заставила глаза открыться, и яркий свет ударил по зрачкам.

Надо мной простирался высокий сводчатый потолок из белого камня, весь испещрённый золотыми рунами. Они двигались, медленно, грациозно, переплетались друг с другом, складывались в узоры, что пульсировали мягким тёплым светом. Магия ощущалась в каждом вдохе, оседала на коже лёгкой дымкой, разливалась в воздухе, живая, защищающая, успокаивающая.

Высокие арочные окна открывали вид на сад, где серебристые листья деревьев колыхались на ветру, а небо за ними было невероятного, почти нереального голубого цвета.

Мебель из светлого дерева, отполированного до блеска: резной шкаф, туалетный столик с зеркалом в золотой раме, два кресла у камина, обитые бархатом цвета слоновой кости.