Камин горел белым пламенем, магическим, не жарким. Огонь танцевал, отбрасывая мягкие тени, и от него исходило тепло, что согревало не только тело, но и душу.

Рядом с кроватью на резном столике стоял поднос: серебряный кувшин с водой, запотевший от холода, хрустальный бокал, что переливался радугой.

Кто‑то позаботился обо мне.

Кто‑то переодел меня, исцелил, принёс воду.

Вместо окровавленной, разорванной одежды, что прилипла к коже в темнице, на мне была лёгкая ночная рубашка из мягкого льна. Белая, плотная, с вышивкой золотыми нитями по подолу и рукавам, тонкие узоры листьев и лоз, что переплетались в древние символы защиты.

Руки были вымыты, кровь смыта, грязь исчезла. Раны перевязаны чистыми белыми бинтами, пропитанными чем‑то прохладным, что успокаивало боль. Пальцы всё ещё болели, ногти сорваны, кожа воспалена и красна, но порезы затянулись тонкими розовыми линиями.

Исцеляющая магия фейри.

Я медленно подняла руку, повернула запястье к свету и замерла. Браслет Морриган исчез, и метка сияла.

Золото пульсировало мягко, живым теплом, будто под кожей билось второе сердце, тёплое, манящее, родное. Руны двигались, скользили под кожей как живые существа, переплетались в узоры, что я не могла прочитать, но чувствовала их значение: моя, принадлежит мне, под моей защитой. Магия струилась от метки вверх по венам, к сердцу, лёгким покалыванием, эхом его прикосновений, что всё ещё жили на коже.

Знак того, что я принадлежу Королю Лета.

Что он претендует на меня. Что в его глазах я его.

Сердце болезненно екнуло, сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Я провела пальцами по метке, осторожно, почти благоговейно, словно боялась, что прикосновение разрушит её и она исчезнет как дым.

Тепло…. Магия, что пульсировала в такт моему сердцебиению. Но…

Пусто.

Я замерла, прислушиваясь, не ушами, а чем‑то глубже, той частью себя, что проснулась, когда я встретила Оберона. Метка пульсировала не просто магией, она была связью. Живым мостом между нами. Я чувствовала Оберона через неё, не мысли, не слова, но эмоции. Тень его присутствия, тёплое далёкое эхо, что шептало в глубине души: он там, он жив, он думает обо мне, он чувствует меня так же, как я чувствую его.

Сейчас ничего.

Метка горела золотом, пульсировала магией, но связь…

Связь была мертва, заблокирована с его стороны.

Холод пополз по спине ледяными пальцами, сжал горло так, что стало трудно дышать. Паника начала подниматься, медленно, но неумолимо, как вода в тонущем корабле.

– Оберон, – прошептала я в пустоту комнаты, и голос дрожал, срывался на последнем слоге. – Где ты? Почему я тебя не чувствую?

Метка вспыхнула ярче, словно откликаясь на моё отчаяние, на зов, что вырвался из самой глубины души. Золото заплясало под кожей, руны забились быстрее.

Но ответа не было.

Только пустота, что зияла на месте связи, холодная, безжизненная, словно часть меня была вырвана с корнем.

Медальон, поняла я с ледяной, обжигающей ясностью, что отрезвила лучше любого холодного душа. Морриган контролирует его через этот проклятый медальон. Он заблокировал связь. Или она заблокировала, стёрла меня из его сознания, из его сердца, оставила только пустоту.

Я сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы на коже. Боль, острая, реальная, вернула фокус, прогнала панику.

Сутки до свадьбы.

Двадцать четыре часа, чтобы вернуться в Летний Дворец. Снять этот проклятый медальон с его шеи. Разбить чары Морриган. Вырвать его из её когтей, пока она не уничтожила его окончательно, не стёрла того Оберона, которого я знала, которого любила.

Или потерять навсегда.

Воспоминания хлынули потоком, неудержимым, болезненным.

Тёмная сырая камера, что пахла плесенью и отчаянием. Морриган с её холодной улыбкой и глазами, полными ненависти. Видение в зеркале: Оберон в белоснежных одеждах на балу, с пустыми стеклянными глазами, лишёнными искры жизни, что делала его им. Марионетка в руках ведьмы.

И Алистор.

Огненноволосый, сияющий как маленькое солнце, ворвавшийся в темницу как гнев богов.

Ты принцесса Двора Опавших Листьев. Моя сестра, что я искал триста лет.

Триста лет.

Слова эхом отозвались в голове, абсурдные, невозможные.

Я сбросила одеяло, встала. Ноги держали слабо, но держали. Босые ступни коснулись тёплого мраморного пола.

Взгляд упал на зеркало у туалетного столика.

Огромное, в золотой раме с резьбой в виде листьев и лоз. Стекло было идеально чистым, отражало комнату с пугающей чёткостью.

Я подошла медленно, словно боялась того, что увижу. Остановилась перед зеркалом и замерла.

В отражении на меня смотрела незнакомка.

Нет – я, но какая‑то другая.

Лицо осунувшееся, бледное. Под глазами тёмные круги. Рыжие волосы растрепаны, спутаны, рассыпаны по плечам огненным каскадом. Зелёные глаза горели ярче обычного – словно что‑то пульсировало в глубине, зеленоватым мерцанием.

Магия.

Я подняла руку, коснулась своего отражения. Пальцы дрожали.

Потом медленно, осторожно, провела рукой по лицу. Щёки, скулы, Подбородок.

Вполне человеческое лицо. Никаких острых углов, нечеловеческой красоты или инородности. Я была собой. Той же Кейт, что смотрела в зеркало двадцать пять лет.

Руки потянулись к ушам. Я убрала волосы, обнажила их. Округлые, обычные человеческие уши. Не заострённые, не фейри.

Облегчение смешалось с разочарованием.

Гламур, – вспомнила я слова Алистора. – Очень древний, очень мощный.

Пальцы скользнули по краю уха – медленно, осторожно, словно искали невидимый шов, трещину в иллюзии.

Ничего.

Только тёплая кожа.

Я провела рукой по волосам, по шее, по плечам. Искала хоть что‑то, что выдавало бы правду. Хоть намёк на то, что я не человек.

Но видела только себя.

Ту же девушку, что выросла в Белфасте, ломала коды и системы, встретила Оберона и влюбилась так глубоко, что готова была умереть за него.

– Разочарована?

Я вздрогнула и обернулась.

Алистор стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди. Огненные волосы растрёпаны, рубашка расстёгнута у ворота. Серебряные глаза горели мягко, но насмешка играла на губах.

– Сколько ты здесь стоишь? – прорычала я, и щёки вспыхнули алым.

– Достаточно, чтобы увидеть, как ты пытаешься найти заострённые уши, – ответил он, усмехаясь. – Трогательное зрелище.

Я скрестила руки на груди.

– Ты сказал, что я фейри, – бросила я язвительно. – Принцесса Двора Опавших Листьев. Но я вижу в зеркале ту же девушку, что двадцать пять лет. Никакой магии. Никаких заострённых ушей. Так может, ты ошибся?

Алистор оттолкнулся от косяка, вошёл в комнату. Подошёл к окну, остановился, глядя на сад за стеклом.

– Гламур, – произнёс он тихо. – Тот, кто его наложил, был невероятно силён. Он не просто скрыл твою истинную природу. Он переписал её. Твои уши, черты лица, даже воспоминания – всё подделка.

Он обернулся, встретил мой взгляд.

– Но магия не лжёт. Земля узнала тебя. Твоя кровь отозвалась на зов Осени. Это не ошибка.

Я сжала кулаки.

– Тогда кто меня спрятал? – спросила я, и голос дрожал. – Зачем? И почему триста лет, Алистор?! Как это вообще возможно?!

Он молчал несколько секунд, словно подбирая слова. Потом подошёл к шкафу, открыл один из ящиков. Достал что‑то небольшое, завёрнутое в ткань.

Вернулся, протянул мне.

– Возьми.

Я посмотрела на сверток – старая ткань, выцветшая, истончённая временем. Взяла осторожно, словно боялась, что развалится в руках.

Развернула.

Внутри лежал конверт.

Древний. Пожелтевший от времени, с потрескавшимися краями. Бумага была такой тонкой, что казалось, одно неосторожное движение – и она рассыплется пеплом.

На конверте печать.

Красный воск, наполовину раскрошившийся. На печати символ: дерево с раскидистыми ветвями, корни которого уходили глубоко вниз, переплетаясь с руной.