Я обернулась, остановившись посреди улицы, и посмотрела на него с самой невинной улыбкой, на какую была способна.

– Интересно, – протянула я задумчиво, наклонив голову. – А у фейри существуют венерические заболевания?

Тишина.

Абсолютная. Оглушительная.

Его лицо – обычно такое самодовольное, такое уверенное – застыло в выражении шока. Золотые глаза расширились. Рот приоткрылся.

Я не сдержала ухмылки.

– Ну что? – продолжила я невинно. – За тысячу лет, со стольким количеством придворных дам… наверняка что‑то подцепил, да? Или фейри невосприимчивы? Потому что если нет… – Я сделала паузу для драматического эффекта. – …тебе стоило бы провериться. Просто на всякий случай.

Его лицо медленно окрасилось лёгким румянцем. Я не знала, что фейри вообще способны краснеть, но, видимо, оскорблённая гордость творит чудеса.

– Я… – начал он, но голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. – Фейри не…

– Не что? – я приподняла бровь, наслаждаясь моментом. – Не болеют? Или не проверяются?

Он закрыл рот. Открыл. Закрыл снова.

Впервые за всё время знакомства Оберон, Король Лета, самодовольный, высокомерный, невыносимый нарцисс, не нашёлся что ответить.

Я развернулась, пряча торжествующую улыбку, и двинулась дальше по улице.

– Пошли, любимец женщин, – бросила я через плечо. – Нам ещё нужно добраться до лофта. И, возможно, найти ближайшую клинику.

– Кейт… – начал он, и в голосе прозвучало что‑то между возмущением и… предупреждением?

– Что? – Я обернулась, изобразив невинность. – Я просто забочусь о твоём здоровье. Сотни придворных дам, говоришь? Это впечатляющая статистика. Для эпидемиолога.

Лофт в Титаник‑квартале встретил нас тишиной.

Я открыла дверь ключом из‑под коврика, как и говорила Лекси, и переступила порог, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом.

Внутри пахло чистотой и чем‑то едва уловимым – дорогим парфюмом, кожей, деревом. Запахом денег и пустоты.

Пространство открывалось передо мной – огромное, залитое дневным светом, проникающим сквозь панорамные окна. Высокие потолки с открытыми стальными балками, кирпичные стены цвета ржавчины, отполированный бетонный пол. Минималистичная мебель – два серых кожаных дивана, журнальный столик из тёмного дерева и стекла, барная стойка, отделяющая кухню с хромированной техникой.

На стенах – абстрактное искусство. Большие полотна, на которые я не стала смотреть дважды. Для меня – пятна краски. Для хозяина – инвестиция стоимостью с мою годовую зарплату.

– Боже, – пробормотала я, сбрасывая рюкзак на диван. – Лекси не шутила насчёт хозяина.

Оберон замер у окна.

Он стоял неподвижно – слишком неподвижно – глядя на вид за стеклом. Титаник‑квартал раскинулся внизу – современный, стеклянный, холодный. Небоскрёбы из стали и бетона. Док, где когда‑то строили «Титаник», теперь превращённый в музей. Набережная, усыпанная ресторанами и барами. И за всем этим – тёмная гладь Белфаст‑Лох, залива, растянувшегося до горизонта, сверкающего в послеполуденном свете.

Его профиль был резким на фоне стекла. Линия челюсти напряжена. Губы сжаты. Пальцы медленно сжались в кулак на стекле.

– Здесь раньше был лес, – произнёс он тихо, почти себе под нос. – Дубовая роща. Старая. Древняя. Деревья помнили времена, когда фейри ещё ходили открыто по этой земле. – Он провёл рукой по стеклу, словно пытался коснуться чего‑то невидимого. – Я чувствовал их. Даже из Летнего Двора, за сотни миль отсюда. Их корни уходили так глубоко… связывали миры.

Я подошла ближе, встав рядом. Смотрела на то, что видел он – сталь, стекло, бетон. Мёртвые материалы. Холодные.

– А теперь? – спросила я тихо.

Его челюсть напряглась.

– Ничего. – Голос прозвучал глухо. – Просто… пустота. Мёртвое пространство, где когда‑то была жизнь. – Он замолчал, и что‑то промелькнуло в золотых глазах – боль? Ярость? – Вы убили её. Срубили деревья. Залили землю камнем. Построили эти… коробки. – Он обвёл рукой вокруг, указывая на небоскрёбы. – И называете это прогрессом.

Я не знала, что ответить.

Потому что он был прав.

Мы действительно это сделали. Уничтожили леса. Осушили болота. Перекрыли реки. Построили города на костях того, что было здесь раньше.

И называли это цивилизацией.

Часть меня хотела огрызнуться – сказать, что мы не выбирали этот мир, что родились в нём. Что я не рубила эти деревья.

Но какая разница? Я всё равно пользовалась плодами.

– Я не могу это исправить, – призналась я, и слова прозвучали слабо даже для моих собственных ушей.

Он посмотрел на меня – долго, оценивающе. Золотые глаза искрились чем‑то тёмным.

– Знаю, – выдохнул он. – Но завтра ты поможешь мне вернуть хотя бы часть того, что у меня забрали. – Пауза. – И этого достаточно.

Что‑то сжалось в груди.

Я кивнула, отворачиваясь, не в силах больше смотреть на боль в его глазах.

Несколько секунд я просто стояла, сжимая и разжимая пальцы. Дышала. Потом пересилила себя.

– Изучим планировку, – бросила я через плечо, возвращаясь к привычной маске контроля. – Если нам здесь ночевать, лучше знать, где что находится.

Спальня оказалась за стеклянной раздвижной дверью – просторная, с кроватью king‑size, застеленной серым шёлковым бельём. Ещё одна спальня – поменьше, но тоже с двуспальной кроватью. Ванная комната – мрамор, хром, душевая кабина размером с мою бывшую квартиру.

Кроватей хватало. Проблемой меньше.

– Бери любую, – сказала я, кивая на спальни. – Я возьму ту, что поменьше.

Оберон кивнул и скрылся за дверью большой спальни.

Я повернулась и пошла на кухню.

***

Час спустя мы сидели за барной стойкой – коробки с китайской едой между нами, палочки в руках. Я заказала доставку – курица с кунжутом, лапша с овощами, жареный рис, спринг‑роллы. Стандартный набор измотанного человека, которому лень готовить.

Оберон ел медленно, осторожно, словно каждый кусок мог быть последним.

– Это съедобно? – спросил он после третьей порции лапши.

– Если бы было несъедобно, ты бы уже умер.

Он пожал плечами, продолжая есть.

Я наблюдала за ним, прихлёбывая воду из бутылки, позволяя тишине растянуться – комфортной, на удивление спокойной.

– Итак, – начала я наконец, откладывая палочки. – План. Завтра вечером мы должны попасть на маскарад. Представиться как пара из высшего общества. Найти Холлоуэя. Выяснить, где он хранит артефакт. И как‑то его украсть. – Я скрестила руки на груди. – Всё это, не вызвав подозрений.

Оберон отложил коробку, встречаясь со мной взглядом.

– Ты забыла самое главное.

– Что?

– Тебе нужно научиться вести себя как аристократка, – произнёс он серьёзно. – Манеры. Этикет. Танцы. Если ты будешь вести себя как… – Он замолчал, подбирая слова. – …как обычно, обман наш будет раскрыт прежде, чем мы переступим порог.

Я закатила глаза.

– Вообще‑то, я не настолько безнадёжна, как ты, видимо, думаешь. Мне не нужны уроки хороших манер.

Его бровь поползла вверх – медленно, красноречиво. Он окинул меня взглядом – оценивающим, почти насмешливым. Взял в расчёт мою потёртую футболку, джинсы, растрёпанные волосы, собранные в небрежный хвост.

– Правда? – протянул он, и в голосе прозвучало столько снисходительности, что я почувствовала, как челюсть сжимается. – Кейт, за последний час ты ела, склонившись над барной стойкой, локти на столе. Вытерла рот рукой. Дважды. – Он посмотрел на меня так, будто я только что осквернила святыню. – Пила из бутылки – прямо из горлышка, добавлю. Сидишь сутулясь. – Он сделал паузу, и губы дрогнули в лёгкой усмешке. – Мне продолжать?

Кровь прилила к лицу – жаркая, предательская.

– Это потому что я устала и мне плевать на церемонии в компании одного высокомерного фейри, – огрызнулась я. – Это не значит, что я не умею вести себя прилично, когда нужно.