– Ты прекрасен, – сказала я, поднимаясь на носки, и губы почти коснулись его. – Но есть одна проблема.

– Какая? – Дыхание участилось, и руки скользнули на мою талию.

– Ушки, – выдохнула я, и зубы прихватили мочку его уха – округлую, человеческую, скучную. – Спрятанные под гламуром. Мне они не нравятся.

Я провела языком по краю уха, где должна была быть острая, заострённая линия.

– Верни их, – прошептала я. – Настоящие. Твои. Немедленно.

Рован замер, и по телу пробежала дрожь.

– Здесь? – Голос стал ниже, опаснее. – Посреди Дублина?

– Мне плевать на Дублин, – выдохнула я. – Хочу видеть тебя. Настоящего.

Он зарычал – низко, довольно, и магия вспыхнула.

Гламур треснул, рассыпался, и уши изменились – удлинились, заострились, поднялись, проступая сквозь волосы.

– Вот так, – прошептала я, проводя пальцем по острому кончику. – Гораздо лучше.

Рован поднял меня – резко, властно, прижал к себе так, что ноги оторвались от земли.

Поцеловал жадно, требовательно, всепоглощающе, и я ответила так же, забывая, что стоим посреди улицы, что люди проходят, оборачиваются, что мир существует вокруг.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему, тяжело дыша.

– Домой, – прорычал он. – Сейчас же. Или сорвусь прямо здесь.

– Домой, – согласилась я, смеясь и задыхаясь.

Магия взорвалась – не постепенно, мгновенно, золотая волна накрыла, и мир исчез.

Мелькнули цвета, огни, пространство сжалось, потом расширилось.

И мы материализовались в его комнате – нашей комнате, – где камин горел, ожидая, где кровать была заправлена, готова.

Рован не медлил, не тратил время на слова.

Опустив меня на меха, он стянул пальто, рубашку, и мои руки помогали – торопливо, нетерпеливо, стягивая ткань, обнажая кожу, шрамы, мускулы, его.

Одежда полетела на пол – его, моя, всё вперемешку, и когда мы оказались обнажены полностью, он замер, глядя на меня.

Рука легла на живот – осторожно, благоговейно, – где ещё не было заметно, но он чувствовал, знал.

– Наш ребёнок, – прошептал он, и голос дрожал. – Наше чудо.

Наклонившись, он поцеловал живот – нежно, долго, – и губы шевелились, что‑то шептали, обещания, клятвы, что были для малыша одного.

Потом поднялся, лёг рядом, накрыл меня собой, и губы нашли мои снова.

И когда вошёл – медленно, заполняя, соединяя нас, – я обвила его ногами, руками, прижала так близко, что между нами не осталось границ, только мы, слившиеся воедино.

Мы двигались в такт – медленно сначала, потом быстрее, жаднее, и удовольствие нарастало, накатывало волнами, поднимало выше, выше, пока не взорвалось, не накрыло обоих разом, заставляя кричать, выгибаться, терять себя и находить друг в друге.

Потом лежали, обнявшись, укрытые мехами, и слушали, как потрескивает огонь, как за окном начинается дождь – тихий, осенний, барабанящий по крыше, по листьям.

Рован целовал моё плечо, шею, волосы, и рука не отпускала мою, переплетённая пальцами.

– Люблю тебя, – прошептал он. – Больше, чем думал, что способен. Больше, чем жизнь.

– И я тебя, – прошептала я, прижимаясь ближе. – Навсегда.

– Навсегда, – повторил он, и это было обещанием, клятвой, истиной, что не нуждалась в доказательствах.

Мы заснули так – в объятиях друг друга, под звук дождя, под треск огня.

Дома. Вместе. Свободные.

И впереди была целая жизнь.

КОНЕЦ

Дым въедался в лёгкие острее, чем верёвки в запястья, и я не могла понять, что убьёт меня раньше: огонь или удушье.

Наверное, неважно.

Меня жгли не первой сегодня. Два костра уже догорали по краям площади, оставляя в воздухе тяжёлый, удушающий запах гари и смерти, и каждый раз, когда ветер приносил этот сладковатый, тошнотворный дым, желудок переворачивался, сжимался так, что хотелось согнуться пополам.

Мама говорила, что дым убивает раньше огня.

Была ли она права? Или просто пыталась утешить семилетнюю девочку, которая смотрела, как её мать горит заживо на этом же самом эшафоте одиннадцать лет назад?

Я так и не узнала. Не спросила. Не успела.

Теперь моя очередь узнать на собственной шкуре.

Я не отводила взгляда от палача, хотя всё внутри кричало: опусти глаза, отвернись, не смотри, может, будет легче.

Не будет. Я знала. Легче не станет, если отвернуться от смерти. Она всё равно придёт. Тихо, медленно и неотвратимо.

А пока я смотрела на того, кто принесёт её.

Высокий, широкоплечий, лицо закрыто капюшоном, как у всех трусов, которым стыдно смотреть в глаза тем, кого они убивают. Но руки (толстые пальцы, покрытые шрамами от старых ожогов, блестящими и стянутыми) держали факел уверенно, словно он делал это сотни раз.

Может, и делал.

Пусть видит. Пусть запомнит моё лицо, каждую черту, каждую складку ненависти на нём.

Пусть ему снятся кошмары до конца его дней. Коротких, надеюсь.

Я сверлила его взглядом, представляя, как мои мёртвые пальцы обвиваются вокруг его горла, как ногти впиваются в кожу, как он хрипит, умоляет...

Я хотела почувствовать магию. Хотела, чтобы что‑то дрогнуло под кожей, откликнулось на ярость, на отчаяние. Холодная волна, которая прокатится по венам. Сила, которая поднимет мёртвых из‑под булыжников.

Ничего.

Пустота. Тишина. Как всегда.

Где‑то глубоко под землёй, в братских могилах, лежали сотни тел. Я знала. Я хоронила некоторых из них сама, читала молитвы, закрывала глаза, укладывала руки на груди.

Если бы у меня была сила, я бы подняла их всех. Каждого. Армия мертвецов вырвалась бы из земли и разорвала этих ублюдков.

Но у меня не было силы.

Никогда не было.

Род О'Киф. Некроманты. Так нас называли. Так боялись. За репутацию, за истории, за слухи, передаваемые шёпотом.

Но магии не было. Только травы. Только знание о том, как хоронить правильно, как читать молитвы, как помочь душе уйти.

Может, когда‑то, много поколений назад, кто‑то из О'Кифов и правда владел силой. Может, были книги, ритуалы, знания.

Но я не нашла ничего. Никаких гримуаров. Никаких записей. Только пустые легенды и чужой страх.

А меня жгут за имя. За фамилию. За кровь, которая, как они верят, несёт древнюю магию.

За потенциал, которого нет. За то, кем я могу стать, если дать мне время, если позволить вырасти в силу.

Они боятся. И боязнь всегда убивает первым. Быстро, жестоко, не разбираясь.

Я стиснула зубы, заставляя себя успокоиться, дышать ровнее, не показывать страх. Слишком поздно доказывать, что я не угроза. Слишком поздно для чего угодно. Они уже решили. Приговор вынесен.

– Верена О'Киф!

Голос глашатая прорезал гул толпы. Низкий, театральный, смакующий каждый слог, словно он объявлял главное развлечение ярмарки, а не смертный приговор живой девушке. Он стоял на краю эшафота в алом одеянии Инквизиции, и серебряный медальон на груди (меч, пронзающий демоническое сердце) тускло поблёскивал в свете факелов.

Я зажмурилась. Мир поплыл по краям, расфокусировался, и на секунду показалось, что я теряю сознание.

Не сейчас. Только не сейчас. Не до того, как всё закончится.

Сколько я здесь стою? Час? Два? Больше?

Время превратилось в липкую, тягучую массу, которую невозможно измерить, невозможно ухватить. Ноги давно онемели. Верёвки впивались так глубоко, что я не чувствовала пальцев, не чувствовала стоп, только тупую, ноющую, пульсирующую боль где‑то в икрах. Руки, связанные за спиной вокруг столба, горели. Не метафорически, горели от настоящей боли, от того, что кожа на запястьях лопнула от трения о грубую верёвку, и я чувствовала, как тёплая, липкая влага (моя кровь) медленно стекала по ладоням, капала на землю под ногами, впитывалась в доски эшафота.

Кровь О'Киф. Последняя в этом мире.

Хворост у ног был свежим, пахнущим сосновой смолой. Сладковатый, почти приятный запах, который в другой жизни, в другое время напоминал бы о зиме, о тепле очага, о доме. Кто‑то позаботился выбрать дрова получше, посвежее, чтобы они горели жарко, быстро и не мучили долго.