Как мило с их стороны. Как заботливо подумать о моём комфорте перед смертью.

– Обвиняется в колдовстве и осквернении мёртвых!

Продолжал глашатай, медленно, торжественно разворачивая свиток, растягивая каждое слово для эффекта.

– В сговоре с Народом Сидов, Тёмными из‑за Завесы! В призыве духов и нарушении священного покоя усопших! В служении Падшим и открытии запретных врат между мирами!

Каждое обвинение он произносил всё громче, раскачивая толпу, как маятник, подогревая её ярость, её ужас, превращая людей в стадо, жаждущее крови.

И толпа не разочаровала.

Сотни людей взревели одобрительно. Единый, оглушающий рёв, от которого в ушах зазвенело.

– Ведьма! Служанка Тёмных! Предательница! Гори!

Другие подхватили, и голоса слились в один вой:

– Гори! Гори! Гори!

Скандирование набирало силу, превращаясь в оглушающий рёв, бьющий по ушам, по сердцу, по последним остаткам надежды.

Я смотрела на них. На лица, красные от возбуждения, от праведной ярости, от болезненного удовольствия наблюдать чужую смерть, и узнавала.

Соседи. Люди, которые покупали у меня травы от кашля прошлой зимой. Те, кого я лечила от лихорадки, сидя у их постелей ночами, не требуя платы. Чьих детей спасала от горячки, варила отвары, приносила еду, когда они были слишком больны, чтобы готовить.

Теперь они требовали моей смерти.

С таким же пылом, с каким когда‑то умоляли спасти их близких, хватали за руки, обещали всё, что угодно.

Короткая память у людей. Избирательная. Удобная.

Глашатай закончил, свернул свиток медленно, торжественно, словно завершал священный ритуал, а не объявлял смертный приговор.

– Приговор – очищение огнём! Да смилостивятся небеса над её душой!

Очищение. Красивое, высокопарное, лживое слово для убийства. Для сжигания живого человека заживо под одобрительный рёв толпы.

Инквизитор Маркус шагнул вперёд, и внутри всё сжалось. Инстинктивно, как у зверя, увидевшего охотника с копьём.

Я узнала бы его где угодно. Высокий, жилистый, движения точные, выверенные, как у хищной птицы, выслеживающей добычу. Лицо изрезано шрамами. Три параллельных линии пересекали левую щеку от виска до челюсти, след когтей. Чьих когтей (демонических, как он утверждал, или оставленных жертвой, которая отбивалась) я не знала. Глаза серые, но не мёртвые, нет. Холодные, механичные, лишённые эмоций.

Работа. Я была просто работой для него. Очередной ведьмой в его длинном, кровавом списке, который он вёл с маниакальной тщательностью.

И это пугало больше, чем если бы он ненавидел. Ненависть была бы понятна, человечна, объяснима. А это... ничего. Пустота. Работа, которую надо выполнить качественно, как рубить дрова или чинить крышу.

Серебряный медальон на груди качался в такт его шагам. Я видела своё отражение в потускневшем металле. Искажённое, чудовищное: белые волосы спутаны, лицо в саже, провалы вместо глаз.

Вот кто я для них. Для него. Монстр. Демон. Угроза.

А я просто восемнадцатилетняя девушка, которая лечила людей травами и хоронила мёртвых с молитвами. Ничего особенного. Ничего страшного.

До сегодняшнего дня.

– Есть что сказать перед казнью, ведьма?

Голос был ровным, почти вежливым. Это было хуже крика.

Я подняла подбородок. Шея заболела от напряжения, но я не опустила взгляд. Посмотрела ему прямо в глаза.

– Да.

Голос вышел хриплым (от дыма чужих костров, от сдерживаемых криков) но достаточно громким.

– Я проклинаю каждого, кто стоит здесь и смотрит.

Пауза. Вдох.

– Каждого, кто молчит, пока горят невинные.

Толпа ахнула. Резко, как один организм.

Кто‑то закричал: «Заткни её!» Но я продолжила, голос окреп:

– Когда вы будете умирать (а вы умрёте, все до единого) вспомните моё лицо. Вспомните этот момент. И знайте: я буду ждать вас по ту сторону.

Я улыбнулась, медленно обнажая зубы.

– С распростёртыми объятиями.

Тишина упала на секунду абсолютная, а потом взорвалась хаосом.

Кто‑то закричал: «Демон!» Женщина зарыдала, яростно крестясь. Мужчина плюнул на землю и отступил.

Хорошо. Пусть боятся.

Маркус побледнел. На секунду в мёртвых глазах промелькнул страх.

Потом маска вернулась.

Рука метнулась вперёд, и он ударил меня.

Голова дёрнулась вбок так, что шея хрустнула, и на секунду, ужасную, долгую секунду, я подумала, что он сломал её, что это конец.

Мир поплыл. Яркие белые точки заплясали перед глазами, сливаясь и расходясь, превращаясь в пляшущие огоньки.

Не теряй сознание. Не сейчас. Не до того, как всё закончится.

Я заставила себя сфокусироваться. Моргнула раз, два, три, четыре, пока мир не перестал двоиться, пока не вернулась хоть какая‑то резкость, и сплюнула кровь ему под ноги.

Прямо на начищенные до блеска чёрные сапоги.

Пусть отмывает мою кровь до конца дней.

– Ты...

Прошипел он, и голос сорвался, задрожал.

– Ты осмелилась... осквернить...

Схватился за медальон. Судорожно, отчаянно, словно он мог защитить от моих слов, сжал так, что костяшки побелели, а серебро впилось в ладонь.

– Зажигайте!

Закричал он, и крик был уже не контролированным, не спокойным, не профессиональным.

– НЕМЕДЛЕННО! ХВАТИТ СЛУШАТЬ ЭТУ ДЬЯВОЛЬСКУЮ ЛОЖЬ! СЖЕЧЬ! ОЧИСТИТЬ ЗЕМЛЮ ОТ СКВЕРНЫ!

Он почти срывался на визг, и палач двинулся к хворосту быстрым, решительным шагом.

Сердце ударило. Один раз. Тяжело. Болезненно. Как кувалда в грудь, выбивающая воздух.

Потом второй удар. Быстрее.

Ещё. Ещё. Быстрее, чаще, пока не превратилось в бешеный, панический стук, отдающийся в висках, в ушах, в кончиках пальцев.

Это происходит. На самом деле. Прямо сейчас. Без отсрочки.

Часть меня (глупая, наивная, детская, которая всё ещё верила в справедливость) надеялась до последнего. Что кто‑то вмешается. Что найдётся способ. Что Тамсин прибежит с доказательствами моей невиновности, или жрецы одумаются, или случится чудо.

Никто не придёт. Ты одна. Как и была всегда с тех пор, как маму сожгли.

Руки дёрнулись инстинктивно. Последняя, отчаянная, бесполезная попытка вырваться, разорвать верёвки, убежать. Но верёвки впились ещё глубже, грубые волокна разодрали и без того сырые, кровоточащие раны на запястьях, и тёплая, липкая влага потекла активнее, стекая по пальцам, капая на хворост под ногами.

Факел коснулся дров.

Сосновая смола вспыхнула мгновенно. Яркая, ослепительная вспышка оранжевого, потом красного, потом ревущего, всепоглощающего белого. Треск огня взорвался, заглушил крики толпы, заглушил биение моего сердца, заглушил мысли, оставив только рёв пламени, пожирающего мир.

Жар ударил по ногам. Сначала ласково, почти нежно, обманчиво, словно обещая, что будет не так больно, что это пройдёт быстро.

Ложь. Всё ложь.

Секунда. Две.

Потом боль.

Настоящая, живая, пожирающая боль вцепилась в лодыжки острыми зубами, поползла выше по икрам, и я задохнулась. Крик рванулся из горла сам, помимо воли. Дикий, животный.

Подол платья задымился. Серая ткань (мамино платье, единственное, что от неё осталось, последняя память) почернела, скрутилась, начала тлеть, прилипая к коже, въедаясь в плоть.

Запах ударил в нос. Паленая шерсть, что‑то сладковатое, приторное, отвратительное, от которого желудок перевернулся.

Моя плоть. Запах моей собственной горящей плоти.

Кто‑то в толпе засмеялся. Высоко, истерично и радостно, наслаждаясь зрелищем.

Мышцы свело судорогой так резко, что я содрогнулась всем телом, ударившись спиной о столб. Тело пыталось убежать (дёргалось, извивалось, рвалось из верёвок) но некуда было бежать. Некуда скрыться от огня, который пожирал меня живьём, съедал по кусочку.

Мама. Мама, мне так страшно. Мне так больно.

Глупая мысль. Детская. Жалкая и наивная.

Мама не могла помочь. Она сгорела одиннадцать лет назад на этом же самом эшафоте, на этих же досках, и я смотрела из толпы, держась за руку тёти, не понимая, почему мама не встаёт, не кричит, не зовёт меня, почему просто горит молча, как свеча.