Ты для меня ничто.

Просто средство.

Инкубатор.

Убейте её.

Слова эхом звучали в голове, каждое было лезвием, которое резало, кромсало, уничтожало то немногое, что ещё оставалось целым.

Даже понимая – зная, – что это был всего лишь сон, порождение моих собственных страхов, я не могла избавиться от ощущения липкой, удушающей правды. Что именно это ждёт меня, если Рован найдёт. Беременность в цепях. Роды в одиночестве. Ребёнок, которого заберут, не дав даже взглянуть. И смерть – быстрая, безжалостная, ненужная.

Я не смогу даже подержать его на руках.

Тепло рядом со мной вздрогнуло.

Зверь.

Я почувствовала движение – быстрое, встревоженное. Массивная голова поднялась, и в тусклом предрассветном свете я увидела, как глаза распахнулись – мгновенно настороженные, ищущие угрозу. В них плескалась тревога, почти человеческая по своей интенсивности.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде читался немой вопрос: Что случилось? Кто посмел причинить тебе боль?

И я не смогла сдержаться.

Бросилась к нему – слепо, отчаянно, движимая только одним желанием: спрятаться, укрыться, найти хоть каплю тепла в этом холодном, безжалостном мире. Зарылась лицом в тёплую шерсть на его шее, обхватила руками, цепляясь так, словно он был единственной реальностью, которая удерживала меня от полного распада.

– Прости, – всхлипнула я в густой мех, и голос вышел разбитым, задушенным. – Прости... просто ужасный сон... такой ужасный...

Зверь на мгновение замер, словно не ожидал такого отчаяния, такой близости, а потом медленно, с невероятной осторожностью обернулся вокруг меня.

Массивное тело окружило со всех сторон, укрывая, защищая. Морда нежно ткнулась в моё плечо, и я почувствовала вибрацию – низкое, успокаивающее урчание, которое прокатилось сквозь его грудь прямо в мои кости, заполняя пустоту, прогоняя эхо кошмара.

Я здесь. Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду.

Я плакала в его шерсть – долго, горько, выпуская весь ужас наружу, – и он просто лежал неподвижно, позволяя, не отстраняясь, не торопя.

Постепенно – очень постепенно – рыдания стихли. Дыхание выровнялось, стало глубже и спокойнее. Сердце замедлило свой бешеный бег. Дрожь, сотрясавшая тело, начала отступать.

– Спасибо, – прошептала я в его мех, и голос вышел хриплым, израненным. – Спасибо, что ты здесь. Что остался.

Зверь ответил тихим урчанием – таким нежным, что новая волна слёз подступила к горлу, но на этот раз не от боли.

Он сдвинулся ближе, устраивая меня удобнее, и я почувствовала, как огромное тело полностью окутывает меня. Спина прижалась к его тёплой груди, моя голова устроилась на мягкой передней лапе, хвост обвился вокруг ног. Я оказалась спрятана в коконе из меха и тепла, укрыта от всего мира.

От кошмаров.

От Рована.

От страхов, которые преследовали даже во сне.

Я прижалась ближе, вдыхая его запах – землю и мох, осенний лес и что‑то дикое, чистое, древнее. Слушала биение его сердца сквозь мех и кожу – ровное, размеренное, успокаивающее, как удары метронома.

Бум‑бум. Бум‑бум. Бум‑бум.

Якорь. Единственный якорь, удерживающий меня в реальности.

– Он не найдёт меня здесь, правда? – прошептала я в темноту, и голос прозвучал надломленным, просящим. – Скажи, что не найдёт...

Зверь напрягся – едва заметно, но я почувствовала, как мышцы под мехом затвердели, как когти скребнули по земле. Массивная голова приподнялась, и взгляд впился в темноту поляны – сканирующий, проверяющий каждую тень, каждое движение.

Защищая.

Потом он снова посмотрел на меня и фыркнул – тихо, но с такой решимостью, что что‑то тёплое разлилось в груди.

Не найдёт. Пока я жив – не найдёт.

Благодарность смешалась с чем‑то большим – чем‑то, что я боялась назвать, боялась признать, потому что это делало меня уязвимой. Привязанной. Зависимой от существа, которое могло исчезнуть в любой момент.

Но сейчас, в эту ночь, после кошмара, который всё ещё цеплялся за края сознания, мне было всё равно.

Я протянула руку и коснулась его морды.

Он замер, не дыша, позволяя прикосновению, и в глазах плескалось что‑то настолько глубокое, настолько человеческое, что сердце пропустило удар.

– Спокойной ночи, – прошептала я, закрывая глаза и зарываясь лицом в его тёплый бок.

Зверь тихо заурчал в ответ, и я почувствовала, как морда осторожно легла рядом с моим плечом, как его дыхание – ровное, тёплое – согревало кожу сквозь тонкую ткань.

И на этот раз, когда сон начал забирать меня, медленно, мягко, укутывая в бархатную темноту, кошмары не посмели вернуться.

Потому что даже во сне я чувствовала его присутствие рядом.

Защиту. Тепло. Безопасность.

То, чего у меня никогда не было с Рованом.

И то, чего я боялась потерять больше всего на свете.

Я проснулась с ощущением, что что‑то изменилось.

Не резко – не от звука или прикосновения, не от опасности, скребущейся у границ сознания. Просто... изменилось. Воздух стал иным. Легче. Теплее. Словно мир за ночь сделал вдох и решил, что, может быть, стоит попробовать жить снова.

Я лежала неподвижно, не открывая глаз, укутанная в кокон из меха и тепла. Зверь всё ещё был рядом. Я чувствовала его присутствие всем телом: массивный бок у моей спины, ровное дыхание, которое шевелило волосы на затылке, тяжесть лапы, переброшенной через мою талию в какой‑то момент ночи.

Он спал или притворялся. А я лежала и слушала мир, который просыпался вокруг.

Пение птиц – не одинокую трель, а целый хор, многоголосый и жизнерадостный. Шелест листвы – живой, зелёной, колышущейся на тёплом ветру. Плеск воды вдалеке. И запах – боги, запах.

Не гнили. Не затхлости мёртвого леса, что преследовала нас, а трава, цветы, утренняя роса на листьях. Что‑то свежее и чистое, от чего хотелось вдыхать полной грудью.

Жизнь.

Ещё одно утро – уже второе в этом оазисе – и я снова проснулась не от страха, не от холода, не от кошмара.

А от тепла. От безопасности. От присутствия того, кто не требовал ничего взамен.

Вчера это было чудом. Сегодня – становилось привычкой. И это пугало больше любой опасности. Потому что привычки превращаются в потребности. А всё, в чём нуждаешься, может быть отнято в любой момент.

Зверь пошевелился – медленно, лениво, с тем блаженством, что бывает после хорошего сна. Потянулся с явным удовольствием, мышцы перекатились под шерстью, позвоночник захрустел, и лапа соскользнула с моей талии. Холод ворвался туда, где только что было тепло, и я невольно поёжилась.

Массивная голова поднялась, и я услышала тихий звук – что‑то среднее между зевком и довольным ворчанием. Потом почувствовала взгляд.

Янтарные глаза смотрели на меня с расстояния в несколько дюймов – ещё сонные, чуть прищуренные, но уже полностью осознанные. В них читался вопрос, беспокойство, что‑то мягкое и заботливое, чего не должно было быть у хищника.

Как спалось? Кошмары возвращались?

Я додумала за него, читая его взгляд.

– Нормально, – ответила я хрипло, и голос прозвучал разбитым после ночных рыданий.

Зверь прищурился, словно проверяя, не вру ли я.

Потом поднялся и потянулся снова – передние лапы вперёд, спина дугой, задние лапы распластались. Картинка была до абсурда домашней, и если бы не размеры и клыки, его можно было бы принять за огромного ленивого кота.

Встряхнулся, отряхивая сон, и направился к озеру неспешным шагом. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как что‑то тёплое шевелится в груди.

Привязанность.

Опасная, нелогичная, но такая настойчивая, что я уже не могла её игнорировать.

***

Я провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и медленно поднялась. Тело ныло – каждая мышца, каждый сустав напоминал о вчерашнем переходе, о бесконечных милях, пройденных по неровной земле. Штаны прилипли к ногам, пропитанные потом и грязью, а туника была не лучше – серая от пыли, с тёмными пятнами крови на рукаве. Воротник натирал шею, оставляя красные следы на коже.