Я чувствовала себя отвратительно.

Липкой. Грязной. Использованной.

Озеро, блестящее в утреннем свете, манило обещанием хотя бы временного облегчения. Вода переливалась оттенками бирюзы и серебра, такая чистая, что видно было каменистое дно.

Зверь стоял у кромки воды и пил – долго, шумно, с явным удовольствием. Солнечный свет играл на его медной шерсти, превращая каждый волосок в нить расплавленного золота. Когда он поднял морду и взглянул на меня, золотые глаза полыхнули чем‑то тёплым.

Иди. Вода хорошая.

Я почти слышала его голос – низкий, бархатистый, окутывающий сознание, как тёплый мех. Конечно, это была моя фантазия, но она казалась такой реальной.

Я подошла к самому краю, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм – от предвкушения прохладной воды, сказала я себе. Только от этого. Опустилась на колени и зачерпнула воду.

Холод обжёг ладони, но это было именно то, что нужно. Я плеснула на лицо, и шок от ледяной воды заставил задохнуться. Потёрла щёки, лоб, шею, смывая липкий слой пота и дорожной пыли, чувствуя, как кожа оживает под прикосновениями.

Зверь наблюдал, не отходя ни на шаг. В золотых глазах читалось одобрение – и что‑то ещё. Что‑то, что заставило странное ощущение разлиться по груди.

Когда я закончила с лицом, поняла, что умывания недостаточно. Мне нужно искупаться по‑настоящему. Смыть с себя всё – грязь, пот, остатки кошмаров.

Я решительно пошла глубже, не давая себе времени передумать.

Зверь проводил меня взглядом, но не последовал. Остался на берегу, устроившись на тёплой траве, подобрав лапы под себя. Поза была расслабленной, но внимание – абсолютным.

Вода обнимала лодыжки, поднималась выше – к коленям, к бёдрам. Я шла глубже, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань штанов, как туника тяжелеет и прилипает к телу, обрисовывая каждый изгиб.

Когда вода дошла до пояса, я остановилась и начала отмывать руки – тёрла запястья, где оставались следы от царапин, пальцы, ладони. Движения были методичными, успокаивающими.

Вода стекала по коже, холодная и чистая, и это было так хорошо, что я закрыла глаза, отдаваясь ощущению. Впервые за несколько дней я могла просто... существовать. Не бежать. Не прятаться.

А потом поняла – туника мешает.

Тяжёлая, мокрая, она сковывала движения, не давала нормально отмыть кожу под ней. Ткань натирала плечи, липла к животу и спине.

Я бросила взгляд на берег.

Зверь всё так же лежал на траве.

И смотрел.

Не просто смотрел – наблюдал с такой интенсивностью, что воздух между нами словно сгустился. Золотые глаза не отрывались ни на секунду, и в них полыхало что‑то первобытное. Хищное.

Голодное.

Пульс участился.

Я нахмурилась, пытаясь игнорировать это ощущение, разливающееся по венам.

– Эй, – позвала я, и голос прозвучал чуть хрипловато. – Может, отвернёшься?

Зверь моргнул один раз – медленно, лениво. Но не пошевелился.

– Ну же. – Я попыталась вложить в слова твёрдость, но умоляющие нотки прокрались сами собой. – Мне нужно... ну, ты понимаешь. Снять тунику. Чтобы нормально помыться.

Ухо дёрнулось. Он услышал, но не отвернулся. Продолжал смотреть с такой сосредоточенностью, словно я была единственным, что существовало в этом мире.

– Серьёзно?! – Возмущение прорвалось, смешиваясь с чем‑то, что я отказывалась признавать волнением. – Ты собираешься сидеть и пялиться?!

Зверь наклонил голову набок – жест был до абсурда невинным для существа его размера.

А что такого? Я просто охраняю.

Я додумала за него, читая его реакцию, и едва не зарычала от невозмутимости, с которой он продолжал лежать.

– Охраняю, – повторила я ровным тоном, чувствуя, как раздражение смешивается с недоверием и странным трепетом в животе. – От кого? Здесь никого нет!

Второе ухо дёрнулось.

Мало ли что.

Я уставилась на него, не веря происходящему.

Гигантский хищник с клыками, способными перегрызть мне горло, с мускулами, перекатывающимися под медной шерстью, упрямо отказывался дать мне минуту уединения. И судя по тому, как он устроился – вытянув лапы, положив морду на передние лапы, но не закрывая глаз, – он не собирался менять решение.

Совсем.

– Ты издеваешься, – выдохнула я, и это был не вопрос.

Зверь невозмутимо зевнул, демонстрируя ряд белоснежных клыков.

Нет. Я абсолютно серьёзен.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как смех борется с желанием заорать от абсурдности ситуации. Жар заливал щёки, пробирался к ушам.

– Ладно, – сказала я наконец, опуская руки и встречая его взгляд. – Хорошо. Отлично. Делай что хочешь. Мне всё равно.

Врала.

И мы оба это знали.

Что‑то полыхнуло в золотых глазах – триумф, удовлетворение, – и это заставило сердце пропустить удар.

Я развернулась к нему спиной – хоть так, хоть какая‑то иллюзия приватности – и быстро, пока не передумала, стянула мокрую тунику через голову.

Холод обжёг обнажённую кожу, заставив вздрогнуть. Я инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя он видел только спину. Только изгиб позвоночника, линию плеч, короткие мокрые волосы, падающие неровными прядями.

Тишина за спиной была какой‑то... тяжёлой.

Наполненной.

Слишком наполненной.

Воздух сгустился, стал плотным, липким. Я чувствовала взгляд на коже – горячий, осязаемый, скользящий по лопаткам, по изгибу поясницы.

Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит.

Я обернулась через плечо – быстро, инстинктивно, не в силах сопротивляться.

Зверь смотрел не отрываясь.

С таким вниманием, с такой сосредоточенностью, что дыхание сбилось, застряло где‑то между лёгкими и горлом.

Он не просто смотрел.

Он изучал.

Запоминал каждую линию, каждый изгиб.

Золотые глаза полыхали – не гневом, не угрозой. Чем‑то другим. Чем‑то первобытным и до болезненности интенсивным.

Кровь ударила в лицо так резко, что голова закружилась.

– Эй! – Голос вышел на октаву выше, задыхающимся. – Ты... ты же видишь, что я... – Я сделала неопределённый жест свободной рукой, всё ещё прикрывая грудь. – Отвернись! Ну давай, отвернись, чудище!

Зверь не шевельнулся.

Продолжал смотреть с невозмутимостью каменной статуи, но в глазах плескалось что‑то живое. Горячее.

Жадное.

– Я серьёзно! – Возмущение прорвалось полноценно, смешиваясь со смущением и странным, неуместным трепетом. – Это неприлично! Нельзя так!

Ухо дёрнулось – единственный ответ.

Могу. И буду.

– Ты... Ты самый наглый, бессовестный, упрямый зверь, которого я встречала!

Второе ухо дёрнулось, и – боги, я видела это – уголок пасти чуть приподнялся в улыбке.

Я знаю.

Самодовольство читалось в каждой линии его тела.

Я развернулась обратно, крепче прижимая руки к груди, и почувствовала, как смущение смешивается с чем‑то похожим на истерический смех. Сердце колотилось безумно, кожа горела, словно покрытая невидимым пламенем.

– Ну и чёрт с тобой, – пробормотала я, больше себе. – Смотри, если так хочется. Упрямая морда.

Сзади послышалось тихое, довольное фырканье – звук был почти... мурлыканьем.

Я сжала зубы, игнорируя раздражение и начала быстро мыться – зачерпывала воду, терла кожу, отмывала руки, плечи, спину насколько могла дотянуться.

Движения были торопливыми, нервными, но каждое прикосновение к собственной коже казалось слишком... осознанным. Интимным.

Я упрямо не оборачивалась, хотя чувствовала взгляд – тяжёлый, внимательный, липнущий к спине, к изгибу талии, к бёдрам под водой.

Он точно не зверь, – с уверенностью думала я, яростно отмывая локоть.

Звери так себя не ведут. Это делают только мужчины. Наглые, любопытные, бессовестные мужчины.

Или фейри.

Сердце пропустило удар.

– Знаешь, – сказала я громко, стараясь вложить в голос ярости вместо странного волнения, – это называется "подглядывание". И это невежливо!