– Поэтому мы спим вместе. В одной кровати. Сегодня. И, возможно, завтра. И послезавтра. Пока я не насыщусь ощущением дома настолько, чтобы отпустить.

Мир качнулся, пол поплыл под ногами.

– Ты не можешь...

– Могу, – перебил он тихо, но в голосе слышалась сталь. – Ты взяла мои кольца без спроса. Теперь я беру своё. Справедливо, как я и говорил.

Он сделал паузу, и губы изогнулись в опасной ухмылке.

– Кстати, отказ повлечёт за собой... страшные последствия. Магия не любит уклонистов от долгов и может наказать самым неожиданным образом. Советую не проверять. Не хочу потом лечить тебя от какой‑нибудь бесконечной икоты. Или хуже.

Он отступил на шаг, освобождая проход, словно дарил мне свободу, которой на самом деле не было.

– И не бойся, – добавил он с той интонацией, бывшей хуже любой насмешки, вкрадчивой и почти успокаивающей. – Я не собираюсь тебя трогать. Если ты, конечно, сама не попросишь.

Пауза, в которой повисло обещание.

– Слово джентльмена. – Ухмылка углубилась, обнажив намёк на зубы. – Так вроде принято у вас говорить, да?

Он повернулся обратно, начал стягивать штаны с той же лёгкостью, с какой расстёгивал крючки.

– А теперь иди, красавица.

Голос понизился, стал тише, интимнее, полон обещаний, пугавших меня.

– Я скоро приду.

***

Я стояла, сжимая полотенце так сильно, что пальцы заныли от напряжения. Дрожала – от ярости, от стыда, от абсолютного бессилия перед лицом его манипуляций.

Он поймал меня в самый уязвимый момент.

Видел то, что никто и никогда не должен был увидеть.

Притворялся беспомощным, чтобы я сама расстегнула ему одежду, опустилась на колени, прикоснулась.

И теперь использовал всё это как рычаг, выкручивая мне руки с улыбкой на губах.

Ублюдок.

Я развернулась резко, выскочила из купальни и хлопнула дверью так сильно, что она задрожала в косяке, а петли протестующе заскрипели.

За спиной донёсся его смех – тихий, довольный, полный торжества победителя.

И я поняла одно с абсолютной ясностью.

Эта ночь будет долгой.

Очень, очень долгой.

Сон был тяжёлым, липким, наполненным обрывками кошмаров, цеплявшихся за сознание как паутина.

Я бежала. От чего‑то. Тени гнались за мной по тёмному лесу, где деревья росли так плотно, что ветви сплетались над головой в непроглядный купол. Не было ни луны, ни звёзд – только чернота, давившая со всех сторон. Ветви хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы на коже. Корни цеплялись за ноги, старались свалить, утащить в землю. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала и снова бежала, не зная куда, зная только, что останавливаться нельзя. Позади тяжёлое и хриплое дыхание. Оно настигало меня, вот‑вот схватит, вот‑вот...

Звук вырвал меня из сна.

Тихий, почти неслышный, растворявшийся в ночной тишине как выдох.

Но в абсолютном безмолвии спящего дворца он прозвучал громко, как набат, разбивший кошмар на осколки.

Я замерла между сном и явью, не открывая глаз, не шевелясь, не дыша. Сердце колотилось яростно – остаток паники от погони, которая ещё не отпустила. Дыхание было сбитым, рваным, слишком громким в собственных ушах.

Что это было?

Тишина ответила долгая, тягучая, такая плотная, что её можно было почти потрогать.

Я прислушалась, вцепившись в остатки сна как в спасательный круг, отчаянно желая, чтобы это оказалось его частью.

Потом – снова.

Тихий, осторожный, едва различимый шорох ткани. Кто‑то шевелился рядом, пытаясь не разбудить, двигаясь медленно, словно крался.

Кто‑то рядом.

Память вернулась разом, как ушат ледяной воды, смывший последние остатки сна.

Кровать. Огромная кровать с балдахином. Комната Лиса. Его долг. Обещание – угроза – что мы будем спать вместе.

Я ждала его. Сидела на краю постели, закутавшись в одеяло как в броню, злилась, кипела от раздражения, а потом... заснула?

Когда он пришёл?

Как давно здесь?

Почему я не услышала?

Ещё звук. Тише предыдущего, но явственный.

Дыхание.

Не ровное, не спокойное, не то размеренное дыхание спящего человека, которое я инстинктивно ожидала услышать.

Учащённое, прерывистое, с лёгким придыханием на выдохе – едва слышным, но различимым.

Я прислушалась внимательнее, всё ещё не открывая глаз, всё ещё притворяясь спящей, хотя не знала, зачем. Инстинкт, может быть. Или страх узнать правду о том, что происходит в дюйме от меня.

Воздух в комнате был неподвижным, тяжёлым, наполненным теплом от летнего воздуха. Но через аромат лаванды от постели, через запах сандала и дыма, пропитавший всю комнату, пробивалось что‑то ещё.

Мускус.

Лёгкий, едва уловимый, но явственный для обострённых чувств моего нового тела.

Запах возбуждения.

Понимание ударило как ледяная волна, накрывшая с головой, лишившая воздуха.

Нет.

Он не может.

Не посмеет.

Но ещё один звук разбил надежду на то, что я ошибаюсь.

Тихий стон, подавленный, сдержанный, но явственный – как будто он пытался удержать его внутри и до конца не смог.

Шорох усилился. Движение ритмичное, медленное, осторожное.

Боги! Он правда это делает.

Он удовлетворял себя.

В моём теле.

В дюйме от меня, думая, что я сплю.

Или...

В моём животе началось тепло. Почти незаметное сначала, как предвестник, как первая искра, вот‑вот разгорающаяся пожаром.

Лёгкое покалывание. Странное, непривычное, пугающее в своей новизне.

Нет, прекрати, игнорируй это.

Но тело не слушалось.

Покалывание усилилось, превратилось в жар, растекавшийся по телу. Я чувствовала – с отвратительной, унизительной ясностью – как кровь устремляется туда, где у меня никогда ничего не было, где сейчас жило его тело, его плоть, его проклятая физиология, не дававшая мне покоя с того самого момента в купальне.

Кровь наполняла, растягивала, отвердевала плоть, не принадлежавшую мне.

Между ног начало медленно, но неумолимо меняться.

Мягкость превращалась в упругость. Упругость – в твёрдость. С каждой секундой, с каждым ударом сердца она нарастала. Кровь пульсировала, наполняя то место, которое я отчаянно пыталась игнорировать.

Я инстинктивно сжала бёдра, напрягая мышцы, пытаясь остановить, подавить, заставить это прекратиться. Как будто сжатие мышц могло остановить этот процесс.

Бесполезно.

Твёрдость увеличивалась, несмотря на все мои попытки. Настойчиво и требовательно давила на ткань штанов изнутри. Пульсировала в такт сердцебиению – тяжело, ритмично, как второе сердце, бившееся там, где его быть не должно.

И с ней пришла боль.

Боль нужды. Глубокая, тупая, ноющая, растекавшаяся от паха вверх к животу, вниз к бёдрам. Боль, обещавшая облегчение, если только дать ей то, чего она требует.

Тело требовало прикосновения, давления, движения, разрядки – всего того, что я не собиралась ему давать. Ни за что и никогда!

Штаны стали почти нестерпимо тесными. Ткань давила, сковывала, и каждое случайное движение – дыхание, заставлявшее живот подниматься и опускаться, непроизвольное напряжение мышц – отзывалось вспышкой ощущений. Мучительных, дразнящих, обещавших облегчение, которого не будет, потому что я скорее умру, чем снова коснусь себя там.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. Вцепилась в одеяло, скрученное вокруг меня коконом, сжала ткань в кулаках так, что пальцы заломило.

Не думай об этом, игнорируй, оно само пройдёт.

Но как игнорировать то, что растёт, твердеет, болит с каждой секундой сильнее? Как игнорировать то, что пульсирует в такт каждому удару сердца, напоминая о себе снова и снова?

Дыхание Лиса участилось. Движение ускорилось – едва заметно, но достаточно, чтобы я это услышала. Постель под ним тихо заскрипела – ритмично, безжалостно честно в том, что происходило.