И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг – каждый танцор, каждая маска, каждый костюм – изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её – но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи – не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа – настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная – часть её.

– Что за... – прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки – так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где‑то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами – один шаг назад, потом ещё – инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали – предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз – один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь.

Я не боюсь.

Боже, я боюсь.

– Добро пожаловать в Подгорье, смертная, – произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из‑за волос, но сейчас – когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом – я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах – громко, оглушительно, заглушая всё остальное.

– Это... – начала я, но голос сорвался.

– Реальность? – подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись – как у кота, который прислушивается к звуку. – Да, смертная. Это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила – инстинктивно, не думая – но спина упёрлась во что‑то твёрдое. Ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой – медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.

Клетка из плоти и силы.

– Ты выпила наше вино, – прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей – так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

– Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились – чёрные омуты в янтарном море.

– И теперь, смертная, ты должна заплатить, – выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где‑то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке – едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар – постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего‑то, чего я не хотела признавать.

– Заплатить? – Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. – Чем именно?

Он улыбнулся – медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии – не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

– У меня есть вопрос к тебе, смертная, – прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. – Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

– Что? – вырвалось у меня.

– Ты…. Девственница? – повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку – вверх‑вниз, вверх‑вниз, гипнотизирующе. – Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Нет, – выдавила я, и голос прозвучал хрипло. – Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули – буквально, золотые искры пронзили янтарь.

– Всё значение, – выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе – так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.

– Видишь ли, – продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, – если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам – голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

– Но раз ты не девственница... – Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. – Я возьму кое‑что другое.

Зубы скользнули по мочке уха – лёгкое, обещающее прикосновение.

– Эту ночь, смертная, – прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, – ты моя.

Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею – властно и требовательно – и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.

Жёстко.

Требовательно.

Абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал – так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула – злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон.

Пусть будет сон.

Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас – только он.

Его рот был горячим – нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что‑то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.