Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности – властной, расслабленной, почти вызывающей. От неё перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься – потому что знает: она никуда не денется.

Одежда была минимальной – на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Торс обнажён, покрыт рунами от запястий до живота – древние знаки, впаянные в плоть, светились алым и золотым. Поверх плеч – накидка из ткани цвета осени, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката – от бледно‑золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.

На голове корона. Сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем‑то ещё – может, золотыми нитями, может, светом, застывшим в форме.

Волосы – тёмные, цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди – падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое было...

Господи.

Которое не могло принадлежать человеку – слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.

Выступающие скулы. Резкая линия челюсти. Губы, чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.

И глаза.

Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела их.

Янтарные.

Не карие. Не золотые. Янтарные – цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Сердце пропустило ещё удар.

Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи – и не могла отвести взгляд.

Он не шевелился. Просто смотрел.

И в этом взгляде было что‑то – тяжёлое, горячее, первобытное – что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего‑то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Кто он?

Организатор? Актёр? Какой‑то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?

Но даже пока я формулировала эти мысли, что‑то внутри – глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт – кричало, что это неправда.

Что он не играет роль.

Что он и есть тот, за кого себя выдаёт.

Король.

Музыка вокруг стихла – не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.

На поляну опустилась тишина – плотная, звенящая, полная ожидания.

Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.

И он всё ещё смотрел.

Полуулыбка на губах углубилась – не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен.

Чем?

Мой приход развлёк его? Я – развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?

Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.

Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю – ошибся адресом.

Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.

Я шла через поляну – медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах – тук‑тук‑тук – громче барабанов, которые только что гремели.

Десять метров. Пять. Три.

Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон.

Вблизи он был ещё более внушительным. Резьба вилась так сложно, что глаза не могли удержать ни одного узора – они перетекали, сдвигались, менялись, как будто трон был живым. Воздух вокруг был плотнее, теплее, насыщенный запахом осенних листьев, спелых яблок, дыма и чего‑то пряного, дурманящего.

Но трон был лишь фоном.

Всё внимание поглощал мужчина, сидящий на нём.

Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым – может, тридцать, может, чуть больше – но в глазах была древность. Что‑то старое, усталое и бесконечное одновременно.

И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.

– Ну что ж, – произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что‑то другое, старое, как сам язык. – Похоже, у нас гостья.

Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.

Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию – огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку – ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.

– Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, – сказала я ровно. – Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.

Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.

– Дорогу обратно? – переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. – Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?

Смертная.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

– На празднике Самайна, судя по антуражу. – Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. – Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Тишина.

А потом – смех.

Сотни голосов взорвались одновременно – звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки – не злые, скорее заинтригованные.

– Костюмы, – повторил он медленно, смакуя слово. – Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым – как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона – медленно, почти ласково – прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях – массивные наручи с янтарём. На шее – амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он шёл медленно – не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Шаг. Ещё один.

Ближе.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось – расплавленное, жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо – боже, он был высоким, почти на две головы выше меня – и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

– Скажи мне, смертная, – произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился – осенние листья, дым, что‑то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. – Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

– А что ещё? – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась – едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

– Тогда объясни мне вот что, – он поднял руку – изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей – и щёлкнул.