Кивнула.

– Вижу.

– Держись ближе ко мне и к натяни капюшон.

Мы шли ещё минут десять – может, больше, время тянулось странно, растягиваясь и сжимаясь одновременно – когда впереди что‑то изменилось.

Шум.

Сначала глухой, отдалённый – гул голосов, смех, что‑то похожее на музыку.

Потом громче.

И вокруг нас внезапно сомкнулась толпа – откуда ни возьмись, как будто все улицы Карброка вдруг сошлись в одну точку.

Фейри – десятки, сотни – все двигались в одном направлении, смеялись, переговаривались, и в воздухе висело предвкушение, густое, как дым.

– ...наконец‑то! Ждал весь месяц!

– ...говорят, сегодня новые бойцы будут, свежая кровь...

– ...ставки уже принимают? Нужно успеть, пока коэффициент не упал...

Толпа была живым существом – дышащим, толкавшим, давившим со всех сторон. Тела прижимались так плотно, что я чувствовала чужое дыхание на затылке, чужие руки задевали плечи, чьи‑то когти цеплялись за плащ.

Запах пота, алкоголя, дешёвых духов смешивался с дымом факелов и чем‑то металлическим – кровью? – и я дышала ртом, пытаясь не задохнуться.

Рэдли пробивалась вперёд, расталкивая тех, кто не расступался сам, и я держалась за её плащ мёртвой хваткой, боясь потеряться.

Мы вышли на площадь – огромную, вымощенную чёрным камнем, и я увидела.

Арена.

Массивная, круглая, из тёмного камня – стены высокие, толстые, с арками, из которых лился свет сотен факелов, превращая ночь в подобие дня. Над входом высились резные фигуры – воины в доспехах, сражавшиеся с чудовищами, фейри, разрывавшие врагов на части, кровь, застывшая в камне потоками.

Размером арена была не меньше Колизея в Риме – того самого, что я видела когда‑то, когда Орден возил нас по Европе под видом образовательной поездки. Тогда я стояла перед руинами, пытаясь представить, как здесь бились гладиаторы, как ревела толпа, как кровь пропитывала песок.

Но то, что здесь... это не было руинами.

Это было живым.

Здесь кровь проливалась сейчас.

Толпа текла к входу к широким воротам, охраняемые дюжиной фейри в тяжёлых доспехах. У ворот стояли столы, где принимали плату – золото, много золота, и некоторые отдавали целые кошельки, лишь бы пройти внутрь.

– Сколько у тебя денег? – спросила Рэдли, оборачиваясь ко мне.

Я нырнула в карман, нашарила монеты, что Лис дал мне на всякий случай перед отплытием и быстро пересчитала.

– Пятнадцать золотых.

– Хватит на двоих, – кивнула Рэдли. – Давай сюда. Я заплачу, ты молчи и держись за мной.

Мы протиснулись к столу, Рэдли бросила монеты – они звякнули, покатились по дереву – и охранник, не глядя, смахнул их в мешок, кивком указывая на ворота.

Мы шагнули внутрь.

И мир изменился.

***

Арена внутри была ещё больше, чем снаружи – круглая, с песчаным полем в центре, окружённым стенами высотой в три человеческих роста. Песок был тёмным – не золотым, как я видела на картинах древних арен, а почти чёрным, пропитанным кровью столетий, въевшейся в каждую песчинку.

Вокруг поля ярусами поднимались ряды сидений – каменные скамьи для простого народа внизу, ложи для знати выше, под навесами, украшенными резьбой, тканями, флагами с гербами кланов.

Факелы горели вдоль стен бесчисленной чередой, и свет их танцевал, отбрасывая тени, ползавшие по камню живыми существами.

Толпа заполняла трибуны почти полностью – гул голосов, смех, крики букмекеров сливались в оглушающий рёв. Воздух был горячим, тяжёлым от дыхания стольких тел и дыма факелов, застилавшего своды.

Пахло потом, кровью, предвкушением – густым, приторным, тошнотворным.

Я остановилась, вцепившись в руку Рэдли, пытаясь охватить взглядом всё сразу, найти...

– Там, – Рэдли кивнула вверх, на одну из лож – не самую высокую, но достаточно хорошую, чтобы видеть всю арену.

Я проследила за её взглядом и увидела Лиса и Вейрона.

Они сидели в ложе, облокотившись о перила, и оба смотрели вниз, на песок арены, где пока ещё никого не было. Вейрон что‑то говорил, жестикулируя, Лис слушал, кивая, и лицо его было серьёзным – челюсти сжаты, никакой игривости, никаких усмешек. Взгляд не отрывался от ворот арены, словно он чего‑то ждал.

Или кого‑то.

– Аделин, – Рэдли меня окликнула тихо, притягивая к себе и указывая на свободные места внизу, среди простого народа. – Сядем там, где они нас не увидят.

Мы пробрались сквозь толпу, опустились на каменные скамьи – холодные, твёрдые, неудобные – и я натянула капюшон ниже, пряча лицо в тени.

Трубы раздались внезапно – громкие, оглушающие, и толпа взревела, приветствуя их звук. Все обратили взгляды на поле арены, где ворота на противоположной стороне начали открываться – медленно, с тяжёлым скрипом железа.

Пульс участился так, что я почувствовала его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Ворота распахнулись полностью, и оттуда начали выводить бойцов.

Один за другим, цепью.

Разные. Фейри – высокие, низкие, с рогами, с клыками, с крыльями. Гоблины – маленькие, жилистые, со злобными лицами и кривыми ножами в руках. Кто‑то в доспехах, кто‑то полуобнажённый, с кожей, покрытой шрамами.

Все в цепях. Все с оружием.

Толпа ревела, приветствуя их, выкрикивая имена, делая ставки – золото переходило из рук в руки, и букмекеры кричали коэффициенты.

Я смотрела, не дыша, считая бойцов.

Один. Два. Три. Пять. Восемь. Десять.

И потом...

Потом я увидела его.

Последний в цепи, выходивший из ворот медленно, словно каждый шаг давался с трудом.

Каштановые волосы, спутанные, падавшие на лицо. Высокий, широкоплечий, но тело покрыто тёмными, лиловыми синяками – старыми и новыми одновременно – покрывавшими рёбра, плечи, руки. Цепи на запястьях, тяжёлые, оставлявшие красные следы на коже. В руке меч – короткий, тяжёлый, лезвие, потускневшее от крови.

Он поднял голову, и свет факелов упал на лицо.

Карие глаза. Свежий шрам через левую щёку. Щетина, покрывавшая челюсть неровными пятнами. Губы потрескавшиеся и разбитые.

Джаспер.

Мир остановился. Время застыло, превратившись в тягучую субстанцию, что не хотела течь дальше. Сердце пропустило удар – один, потом ещё – и забилось так сильно, яростно, что заглушил весь шум арены, все крики толпы, все трубы.

Голова закружилась, и я схватилась за край скамьи обеими руками, иначе рухнула бы.

Рука Рэдли легла на моё плечо – крепко, удерживая – но я не чувствовала её. Не чувствовала ничего, кроме холода, разливавшегося в груди, заполнявшего всё, вытеснявшего воздух из лёгких.

Это он.

Живой.

Но едва.

Я видела это по тому, как он двигался – медленнее, осторожнее, будто каждый шаг отдавался болью в костях. По синякам, покрывавшим его тело – слишком много, слишком тёмных, чтобы быть свежими. По тому, как он держал меч – крепко, пальцы сжимали рукоять побелевшими костяшками, но без прежней лёгкости бойца, который знает, что победит.

Плечи были опущены от усталости. Той самой, что въедается в кости после слишком долгой битвы, когда не осталось сил даже держать спину прямо.

Он выглядел как человек, который слишком долго сражался, чтобы выжить.

И теперь его заставят сражаться снова.

Толпа ревела громче, и трубы снова зазвучали – объявляя начало боёв.

А я сидела, вцепившись в край скамьи так крепко, что ногти впились в камень до крови, и не могла пошевелиться.

Не могла дышать. Не могла кричать.

Только смотреть.

На человека, которого искала недели.

На человека, который сейчас может погибнуть на моих глазах.

В руке короткий тяжёлый меч с потускневшим лезвием, покрытым пятнами – то ли ржавчина, то ли засохшая кровь. Он уже сражался здесь раньше, на этом самом песке, убивал или едва не погибал сам.

Толпа вокруг ревела – приветствия, насмешки, ставки – и кто‑то выкрикнул его имя, искажённое, превращённое в кличку: