Стук в дверь, и вошла Мирелла с полотенцами, за ней – Гракс, гоблин-целитель, с сумкой через плечо.

Морфрост не двигался – сидел у стены, смотрел, как они помогали мне.

Мирелла повела в купальню, помыла бережно, аккуратно, вытерла, переодела в чистую ночную сорочьку.

Гракс осмотрел царапины внимательно – большими жёлтыми глазами, длинными пальцами, нанёс мазь прохладную, успокаивающую, кивнул удовлетворённо.

– Заживёт быстро, – произнёс он хрипло. – Дня три. Может меньше.

Потом они ушли тихо, закрыли дверь за собой.

Мы остались одни.

***

– Ложись, – произнёс Морфрост тихо, но властно. – Укройся. Попытайся заснуть. Я буду здесь. Всю ночь. Никто не войдёт. Никто не тронет. Обещаю.

Я смотрела на него – на расстояние между нами, на напряжение в его теле, на то, как он борется с собой.

Он остался. И держит дистанцию. Ради меня.

Что-то сжалось в груди – тепло, благодарность, что-то ещё, что я не могла назвать.

Я легла – медленно, просто откинулась на подушки, натянула одеяло.

Дрожь не проходила, тело болело, царапины жгли.

Но страх… страх стал меньше.

Потому что он был здесь. На расстоянии. Но здесь.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание.

– Кейлан? – прошептала я в темноту.

– Да? – голос мгновенно, настороженно.

– Спасибо. За то, что остался. За то, что… не…

– Тихо, – оборвал он мягко. – Не благодари. Просто спи. Я здесь. Ты в безопасности.

Тишина легла на комнату – тяжёлая, напряжённая, но не враждебная.

Я слышала его дыхание – ровное, контролируемое, но тяжёлое.

Слышала, как он иногда выдыхал – резко, напряжённо, явно борясь с магией.

Слышала, как изредка шевелился – чуть, меняя позу, но не вставая, не приближаясь.

Он держал слово.

Оставался. Но на расстоянии.

И странным образом… это было именно то, что мне было нужно.

Не близость. Не прикосновения.

А просто… присутствие. Защита. Знание, что я не одна.

Постепенно дыхание выровнялось, веки стали тяжёлыми.

Тело, измотанное страхом, болью, адреналином, требовало отдыха.

Я начала проваливаться – в темноту, в сон, медленно, осторожно.

Последнее, что я услышала перед тем, как заснуть:

Его голос. Тихий. Хриплый. Едва слышный.

– Спи, Элиза. Я не отпущу тебя. Никогда. Никому. Ты моя. И я защищу тебя. От всех. Даже от самого себя.

И тьма поглотила меня – мягко, бережно.

А он остался.

Всю ночь.

На полу.

На расстоянии.

Сдерживая магию, желание, инстинкты.

Ради меня.

Сон пришёл незаметно – как вор в ночи, что крадётся бесшумно, скользит по краю сознания, пока не завладеет им полностью.

Я не почувствовала момента, когда веки стали невыносимо тяжёлыми, когда дыхание выровнялось до тихого, размеренного ритма, когда мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, растворяться в мягкой, бархатной темноте.

Последнее, что я ощутила перед тем, как провалиться – его присутствие.

Морфрост сидел у стены, неподвижный, словно статуя из льда, высеченная искусным мастером и забытая в пустом зале. Спина прямая, несмотря на долгие часы бдения, ноги вытянуты, руки лежали на коленях – напряжённые, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что даже в полумраке я видела, как побелели костяшки. Он не спал. Не закрывал глаза. Просто смотрел – то ли на меня, то ли в окно, в непроглядную темноту за стеклом, я не знала. Но чувствовала его взгляд каждой клеткой, каждым вдохом, каждым ударом сердца.

Он здесь. Он охраняет. Он не уйдёт.

Странное тепло разлилось в груди – непонятное, пугающее и успокаивающее одновременно, как первый глоток горячего вина после долгого пути по зимней стуже.

И я отпустила.

Позволила себе соскользнуть в сон, доверяясь темноте, доверяясь ему.

***

Холод пришёл первым.

Не тот мягкий, комфортный холод, что я привыкла ощущать рядом с Морфростом – нет, это был холод другой природы. Острый, обжигающий, жестокий, что впивался в кожу тысячами ледяных игл, проникал глубже, до самых костей, до сердца, до души.

Я открыла глаза – или мне показалось, что открыла? – и замерла, не в силах дышать, не в силах пошевелиться.

Вокруг простиралась зима.

Бесконечная. Безжалостная. Мёртвая.

Снег лежал толстым, плотным слоем, покрывал всё – землю, деревья, камни, холмы вдали – превращая мир в однообразную белую пустыню, где не было ни начала, ни конца, ни надежды на спасение. Небо над головой было серым, тяжёлым, низким, будто свинцовый купол опустился так близко, что давил на плечи, на грудь, на саму душу, не давая вздохнуть полной грудью.

Ветер выл – протяжно, тоскливо, как плач потерянной души, что бродит в вечной тьме и не может найти покоя, не может найти дорогу домой.

Я сделала шаг вперёд – босые ноги утонули в снегу, холод обжёг мгновенно, но странным образом не причинил настоящей боли. Просто был частью этого места.

Я огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что должна увидеть.

Впереди, сквозь колышущуюся пелену метели, вырисовывалась фигура.

Тёмная. Неподвижная. Одинокая.

Я пошла – медленно, неуверенно, каждый шаг давался с трудом, как будто сам воздух сгустился, превратился в вязкую субстанцию, что тянула назад, не желая пускать дальше. Снег хрустел под ногами, ветер трепал волосы, рвал тонкую ночную сорочку, прилеплял ткань к телу.

Фигура становилась чётче с каждым шагом.

Склеп.

Небольшой, каменный, древний, покрытый толстым слоем инея и снега, намело так густо, будто зима хотела похоронить его навсегда, стереть из памяти мира, из истории, из самого времени.

Перед ним – статуя.

Женская.

Высеченная изо льда – прозрачного, идеально чистого, что переливался в сером свете, ловил мельчайшие отблески метели, отражал их тысячами холодных искр.

Женщина была прекрасна – даже в застывшей форме, даже в холодной неподвижности смерти. Черты лица тонкие, изящные, аристократичные, будто художник вложил всю душу в создание этого шедевра. Волосы длинные, развевались – или казалось, что развевались – на несуществующем ветру, замёрзшие волны, что никогда не придут в движение. Руки сложены на груди, поза мирная, спокойная, будто она просто уснула на мгновение и вот-вот проснётся, откроет глаза и улыбнётся.

Но она не проснётся. Никогда

И рядом – он.

Морфрост.

Сидел на земле, прислонившись спиной к каменному основанию статуи, рука лежала на холодном постаменте – небрежно, устало, как будто он сидел здесь так долго, что забыл, зачем пришёл, зачем остался, забыл, что есть ещё какой-то мир за пределами этого склепа и этой статуи.

Голова опущена, подбородок почти касался груди, белые волосы – распущенные, растрепанные – падали на лицо густым занавесом, закрывая глаза, скрывая выражение. Одежда – простая, тёмная, без единого узора, без украшений – промокла от снега, прилипла к телу, покрылась тонким слоем инея. Босые ноги были бледными, почти синими, покрыты морозными узорами.

Он не двигался.

Не дышал – или дыхание было настолько тихим, медленным, поверхностным, что его не было слышно даже в мёртвой тишине этого места.

Статуя среди статуй.

Мёртвый среди мёртвых.

Король, что похоронил себя заживо в склепе собственного горя.

Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь приблизиться дальше, не зная, можно ли вторгаться в эту священную, ужасную тишину.

– Кейлан? – прошептала я, и голос прозвучал глухо, как будто метель поглотила его мгновенно.

Он не пошевелился.

Не ответил.

Даже не дрогнул, словно не слышал.

Я сделала ещё шаг – осторожно, медленно.

– Кейлан, это я. Элиза.

Тишина.

Только ветер. Только метель.

Я подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним – снег холодный, мокрый, пропитался сразу сквозь тонкую ткань сорочки.

Протянула руку – медленно, неуверенно – коснулась его плеча.