Зелёные глаза смотрели прямо в мои – внимательно, оценивающе, читая каждую мысль, каждое намерение, что я не успела скрыть. Я видела, как что‑то промелькнуло в её взгляде. Понимание. Потом боль. Потом... согласие.

Молчаливое, мгновенное и окончательное.

Она знала, что я собираюсь сделать. И не остановит.

Рэдли резко щёлкнула пальцами – коротко, властно, – и боцман с двумя матросами мгновенно кинулись к Джасперу.

Всё произошло за долю секунды.

Его схватили сзади – один за руки, другой за плечи, третий подхватил ноги, когда он попытался вырваться. Джаспер рванулся, закричал, но они держали крепко, прижали к палубе, обездвижили.

– Что?! Отпустите! – Голос сорвался на рык, лицо исказилось яростью и непониманием. – Аделин! Аделин, нет! Не смей! Слышишь?! НЕ СМЕЙ!

Я посмотрела на него – всего на мгновение – и что‑то тёплое разлилось в груди. Жалость, благодарность, прощение за то, что случилось между нами, за всё, что мы не смогли друг другу дать.

Потом взгляд метнулся к Лису – последний раз, зная, что этот взгляд должен был запечатлеться в памяти навсегда, стать тем, что я унесу с собой в бездну.

Я люблю тебя, Алистор. Прости меня. За всё. За то, что не смогла сказать раньше. За то, что не успела прожить с тобой ту жизнь, что мелькала в моих снах. За то, что выбираю это.

Я развернулась и побежала к противоположному борту – через палубу, мимо обломков и осколков, мимо матросов, что замерли в шоке. Боль в бедре пульсировала огнём с каждым шагом, осколок всё ещё торчал в плоти, но я не обратила внимания. Не сейчас.

Коракс резко встрепенулся. Голова дёрнулась в мою сторону, фиолетовый глаз расширился – на мгновение, не больше, – и в нём промелькнуло что‑то похожее на замешательство. Тело напряглось, мышцы сжались под чешуёй, готовые к броску, но он не двинулся. Ещё не понял, что я делаю. Ещё не осознал.

Пасть оставалась раскрытой – зубы нависли над горлом Лиса, готовые сомкнуться в любое мгновение, – но взгляд следил за мной. Настороженно. С любопытством хищника, что видит добычу, бегущую не от него, а к краю обрыва.

Позади раздался крик Джаспера – отчаянный, сорвавшийся на вой:

– АДЕЛИН, НЕТ! ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! СТОЙ!

Он рвался из рук боцмана и матросов, что держали его, извивался, пытался вырваться, лицо исказилось яростью и болью, и в этом крике слышалось всё – страх потерять меня, вина за то, что не смог защитить, отчаяние человека, что видит, как уходит то, что когда‑то было его целым миром.

Рэдли стояла неподвижно у мачты, держась за неё одной рукой, словно это единственное, что удерживало её на ногах, и по лицу текли слёзы – тихие, молчаливые, что смешивались с дождём и морскими брызгами.

Я добежала до противоположного борта, где перила тянулись вдоль края палубы.

Вскочила на них одним отчаянным прыжком – нога подвернулась, почти сорвалась, равновесие качнулось, но пальцы инстинктивно схватились за канат, удержали, и я выпрямилась.

Держась за мокрую верёвку, я посмотрела вниз – вода кружилась под килем тёмными воронками, пенилась, ревела где‑то вдали, и ветер хлестал по лицу солёными брызгами, жёг кожу, вырывал волосы из кос.

Потом я подняла голову и встретилась взглядом с Кораксом.

– Коракс! – заорала я изо всех сил, и голос прорезал вой ветра и рёв воронки, донёсся сквозь грохот волн до самых глубин океана, эхом отразился от воды. – Этот долг только между нами!

Змей прищурился, словно само время остановилось вокруг него. Голова медленно склонилась набок – движение почти человеческое, почти любопытное.

– Команда ни в чём не виновата! – продолжала я, и слова вырывались из груди, жгли горло, разрывали изнутри, словно каждое было осколком стекла, что приходилось глотать. – Я ослепила тебя! Я! Не они! Десять лет назад я вонзила камень в твой глаз и сбежала! Это был мой выбор! Моя вина!

Не просьба. Не мольба. Не попытка выторговать пощаду или милость.

Просто констатация факта. Правда, что лежала между нами столько лет, с того самого дня, когда он убил моих родителей брата и сестёр.

– Я принимаю свою судьбу! Я больше тебя не боюсь!

Я не стала ждать его ответа, не стала слушать, что он скажет, потому что слова больше не имели значения.

Отпустила канат – пальцы разжались медленно, один за другим, и холодная верёвка выскользнула из ладоней, оставив на коже красные следы от натяжения.

И прыгнула в пучину.

***

В воздухе – на мгновение, я была свободна.

Ветер хлестал по лицу, рвал волосы из остатков кос, развевал их вокруг, как чёрное знамя, а мир переворачивался, кружился вокруг меня, и в этом падении, в этом последнем мгновении между жизнью и смертью, было что‑то очищающее, почти прекрасное, словно я наконец сбросила оковы, что держали меня всю жизнь.

Воспоминания вспыхнули – быстрые, яркие, как молнии в ночи.

Лис на балу – серебряные глаза, полные любопытства и вызова, усмешка на губах, протянутая рука: «Станцуешь со мной, красавица?»

Хижина в Подгорье – его руки, обучающие меня ходить как король, смех, когда я спотыкалась, тепло огня, между нами.

Каюта на корабле – его губы на моей шее, голос над ухом: «Моя». Белый свет магии, что вспыхивал между нами, когда мы сплетались воедино.

Его признание, когда дыхание смешалось, сердца бились в унисон: «Я люблю тебя. Люблю так, что готов гореть заживо, лишь бы ты была в безопасности.»

Поцелуй – всепоглощающий, отчаянный, полный всего несказанного. Магия взорвалась белым светом, сплела нас воедино, и на мгновение мы были одним целым.

Мы успели сказать друг другу главное.

Мы любили. Сражались. Жили.

И если это конец – то пусть. Я не жалею ни о чём.

Я люблю тебя, Алистор. Спасибо за каждое мгновение.

Десять лет я боялась воды. Десять лет ненавидела фейри, потому что так было проще – ненависть давала цель, смысл, оправдание. Но за эти короткие недели я поняла: мир не делится на чёрное и белое. Фейри не враги. Люди могут быть страшнее любого чудовища.

А любовь и дружбу находишь там, где не ждёшь – в глазах того, кто должен был быть врагом, но стал всем. В руках пиратки, что протянула помощь вместо предательства. В улыбке трикстера, что оказался честнее всех, кого я знала.

Это приключение было коротким – всего несколько недель от бала до падения. Но я жила. По‑настоящему жила. Смеялась до слёз. Танцевала под звёздами. Чувствовала, как бьётся его сердце под ухом.

И если это конец, то пусть. Я прожила эти недели ярче, чем все девятнадцать лет до них.

– Спасибо, – прошептала я в пустоту. Спасибо за то, что показали мне, что такое жить.

Странно, но в этом последнем мгновении, когда вода приближалась всё быстрее, тёмная и голодная, я поняла – мне больше не страшно.

И я улыбнулась, прежде чем всё исчезло окончательно.

Холодная вода приняла меня, словно жидкий шёлк скользил по коже, проникал в каждую пору и заполнял лёгкие не удушьем, а странным, невозможным покоем. Я падала и медленно погружалась, плавно, как осенний лист, гонимый нежным ветром к земле.

Над головой мир раскалывался. Белая пена яростно билась о поверхность, свет пробивался сквозь толщу сломанными лучами, танцевал и дрожал, превращая воду в живой калейдоскоп изумрудных, сапфировых и серебряных оттенков.

Корпус «Серебряной чайки» вырисовывался чёрным силуэтом на фоне штормового неба, тёмным, израненным, истекающим пузырьками воздуха из пробоин в борту.

Звуки приглушились и стали далёкими, нереальными, словно я слушала мир через толщу стекла. Грохот воронки превратился в низкий, вибрирующий гул. Крики команды стали невнятным шёпотом призраков. Даже собственное сердцебиение замедлилось, растянулось, и каждый удар отдавался где‑то глубоко в груди, резонировал с окружающей водой, как будто я становилась частью этого огромного, дышащего организма.