Я умираю?

Странно, но страха не было.

Только спокойствие. Глубокое, почти блаженное, словно я наконец‑то выдохнула после бесконечного задержания дыхания. Словно всё, что держало меня на поверхности (долг, вина, ярость), растворилось в холодной воде и оставило только пустоту.

Лёгкие начали гореть. Сначала тихо, почти незаметно, потом всё сильнее, требуя воздуха, которого не было. Инстинкт кричал: дыши, дыши, боже, дыши! Но я не слушала. Не открывала рот. Не двигалась.

Это был мой выбор.

Моя жертва.

И я приму её до конца.

Тьма сгущалась и наползала на края сознания мягкими волнами, обещая покой, забвение, тишину. Я уже почти поддалась, почти отпустила последнюю ниточку, что связывала меня с жизнью...

И тогда я увидела свет.

Сначала один огонёк. Крошечный, мерцающий, едва заметный сквозь толщу воды. Потом второй, третий, десятки, сотни. Они появлялись из темноты, словно звёзды, что зажигались на ночном небе, танцевали вокруг меня медленными, плавными кругами и оставляли за собой светящиеся следы, похожие на серебряные нити.

Что это?

Я медленно, с трудом моргнула. Веки были тяжёлыми, как свинец, и я попыталась сфокусировать взгляд.

Огоньки приблизились.

Они были размером со стрекозу, полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким золотисто‑зелёным светом. Внутри каждого билось что‑то живое, крошечное сердечко, что пульсировало в такт моему собственному биению.

Водные духи?

Один из них подплыл ближе остальных, любопытно, осторожно, словно изучал меня, а потом коснулся моей щеки. Прикосновение было тёплым. Невероятно тёплым для чего‑то, что существовало в ледяной воде, и я почувствовала, как что‑то внутри меня дрогнуло.

Не умирай, словно шептал огонёк. Ещё не время.

Но я устала. Так устала.

Устала бежать, прятаться, сражаться. Устала терять тех, кого любила. Устала быть причиной чужой смерти.

Разве это не лучший конец?

Огонёк замер, словно услышал мою мысль, а потом возмущённо пискнул, медленно отплыл и присоединился к другим, что кружили вокруг, создавая светящийся кокон.

И тогда один из них, больше остальных, ярче, с серебристым отливом, приблизился так близко, что я увидела внутри женский силуэт. Тонкий, изящный, с длинными волосами, что развевались в воде, как водоросли.

Голос пришёл изнутри. Эхом в голове. Мягким, певучим, древним, словно сама вода заговорила.

– Хочешь, расскажу тебе сказку, дитя? – прошептал голос, и в нём слышалась нежность. – Историю, что случилась давным‑давно, когда мир был молод, а границы между Светом и Тьмой ещё не стали непреодолимыми.

Я не ответила. Не могла. Но огонёк, словно не нуждаясь в ответе, начал.

***

– Жил‑был народ, – начал голос, и слова плыли медленно, обволакивая сознание, как тёплое одеяло. – Фейри, что не были похожи на остальных. Они не сражались. Не правили. Не строили королевства из камня и стали.

Они ткали.

Ткали судьбы. Ткали время. Ткали полотна будущего и прошлого, сплетая нити жизней воедино, создавая узоры, что определяли, кому родиться, кому умереть, кому встретить любовь, а кому – предательство.

Их называли Вел'анори.

Ткачихи Вечности.

Они жили обособленно, высоко в горах Подгорья, где облака касались земли, а воздух был настолько чист и тонок, что простым смертным дышать там было невозможно. Их дома были сотканы из тумана и света, а сады цвели цветами, что существовали только во снах.

И все они были женщинами.

Девственницами.

Ибо дар их был хрупок, как паутина на рассвете. Прикосновение мужчины разрушало связь с нитями судьбы, обрывало способность видеть будущее, превращало Вел'анори в обычную фейри, лишённую силы и цели.

Поэтому они берегли себя. Жили в затворничестве. И мир уважал их выбор, ибо даже короли и королевы знали – нельзя гневить тех, кто держит нити твоей жизни в своих руках.

Но была среди них одна...

Её имя забыто. Стёрто временем и водой. Но история помнит её песню.

Она любила спускаться к реке – той самой реке, что текла у подножия их гор, где вода была холодна, как первый снег, и прозрачна, как слёзы богов. Она приходила туда на рассвете, когда мир ещё спал, стирала ткани в студёной воде и пела.

О, как она пела!

Голос её был подобен серебряным колокольчикам, что звенят на ветру. Подобен шёпоту листьев перед грозой. Подобен самой музыке мира, что струилась сквозь её горло, точно река сквозь камни.

И однажды её песня привлекла того, кто не должен был её слышать.

Из воды вышел он.

Высокий, широкоплечий, с кожей цвета бронзы – мокрой и блестящей в солнечных лучах, что пробивались сквозь листву. Чёрные волосы, длинные и тяжёлые, прилипли к плечам и спине. Фиолетовые глаза сияли – яркие, полные дикой, первобытной силы. Рога закручивались назад, подобно волнам на гребне шторма, а уши заканчивались изящными, остро заточенными кончиками.

Ткачиха замолчала на полуслове и замерла, глядя на него с изумлением и страхом.

Это был левиафан, один из древнего народа, что смертные боялись называть по имени, шепча лишь «морские демоны» или «дети бездны».

Молодой, прекрасный, как все его рода. В воде его тело было иным, чешуйчатым, змеиным, чудовищным, способным вырасти до гигантских размеров, но здесь, на берегу, он выглядел почти обычным мужчиной фейри.

Почти.

Он шёл по воде, как по твёрдой земле, и капли стекали с его обнажённой кожи, искрились в утреннем свете, словно жемчужины.

Она замерла.

Он тоже.

И мгновение между ними растянулось до вечности, полное чего‑то тяжёлого, неизбежного, будто сама судьба, что она ткала столько лет, вдруг обернулась против неё.

Он смотрел на неё долго, не мигая, и в фиолетовых глазах плескалось что‑то голодное, жадное – нечто, что заставило ткачиху отступить на шаг, прижав ладони к груди, точно пытаясь защититься от взгляда, что раздевал её, проникал под кожу, видел не тело, а саму суть.

– Он был молод, горяч. Не знал, что значит отказ. И когда увидел её – прекрасную, недоступную, священную – захотел так сильно, что разум помутился.

Он шагнул к ней уверенно, словно хищник, что загнал добычу в угол, – и ткачиха попятилась, качая головой, губы шевельнулись, произнося слова, что должны были остановить его, но он не слушал.

Крепко схватил её за запястье, до боли, до синяков, что останутся на тонкой коже, и притянул к себе.

Она закричала.

Но лес был пуст. Никто не услышал.

– Он соблазнял, льстил. Обещал миры, что подарит ей, если она отдастся. А когда она отказала – взял силой.

Образ размылся, будто само прошлое не хотело показывать то, что случилось дальше, но крик ткачихи эхом прокатился по воде, пронзил меня насквозь, и я зажмурилась, не в силах смотреть, хотя глаза были открыты, а сцена разворачивалась не перед ними, а внутри сознания.

Когда образ вернулся, ткачиха лежала на земле – платье разорвано, волосы растрепаны, лицо мокрое от слёз, что текли бесконечным потоком. Он стоял над ней, тяжело дыша, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на осознание, страх, что приходит слишком поздно.

Она медленно поднялась на колени, и дрожащие руки сжались в кулаки.

Губы раскрылись, и из горла вырвались слова.

Не просто слова. Проклятие.

– Она говорила на языке, что старше богов. На языке, которым ткачихи вплетали судьбы в полотно мира. И каждое слово было нитью, что обвивалась вокруг него, впивалась в плоть, в кровь, в саму суть его существа.

Голос её звучал – низкий, певучий, полный боли и ярости, что накапливались веками в крови её народа, и слова складывались в пророчество, что нельзя было отменить, стереть, забыть:

– Семя твоё станет проклятием, что пожрёт тебя изнутри.

– Дитя, рождённое от насилия и боли, заберёт твою силу по капле.

– Магия твоя станет его наследием и даром, а ты увянешь, как трава под палящим солнцем.

– Век твой будет недолог, ибо дитя заберёт всё, что делает тебя бессмертным и сильным.