– Так сказано, так будет свершено. Пророчество ткачих не знает лжи и не прощает грехов.

– Нить твоя оборвана. Судьба твоя соткана.

– Так говорю я, Вел'анори, чей дар ты осквернил.

– И слова мои – закон. И пророчество моё – истина.

– И не избежать тебе того, что я нарекла.

Слова зазвучали эхом – громче, сильнее, пока не заполнили весь лес, всю реку, весь мир, и фейри отшатнулся, схватился за голову, как будто слова вонзились в череп, как гвозди, прожигали сознание, вплетались в саму суть его существа, становясь частью него, неотъемлемой, неизбежной.

– Заткнись, – прошипел он, голос дрогнул. – Молчи! Возьми свои слова обратно!

Но она не молчала.

Она продолжала петь громче, яростнее, и слова впивались в него, как клыки, вплетались в его судьбу, меняли её, ломали, переписывали заново.

Он бросился к ней, схватил за горло, швырнул в воду, прижал ко дну.

– Заткнись! Замолчи! Не бывать этому! Слышишь?! НЕ БЫВАТЬ!

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него сквозь толщу воды – спокойно, с чем‑то похожим на жалость, будто видела его будущее, знала, что проклятие уже впилось в плоть, и ничто не сможет его стереть.

Пузыри воздуха поднялись к поверхности. Движения её замедлились. Остановились.

Он отпустил.

Тело всплыло, безжизненное, и течение подхватило его, понесло вниз по реке, туда, где никто не найдёт, не похоронит, не оплачет.

– Но пророчество осталось.

Фейри стоял на берегу, глядя на свои мокрые, дрожащие руки и в фиолетовых глазах плескался ужас, осознание, что он совершил, и чего это будет стоить.

***

– Он ушёл. Вернулся в глубины. И годы превратились в десятилетия, десятилетия – в века, а пророчество не забылось. Оно жило в нём, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминая о себе каждый раз, когда он смотрел на женщин.

Образы сменились. Коракс был старше, стоял в окружении других, и на шее его висел амулет, который тускло светился синим. Защита. Он больше не прикасался к женщинам без него, боялся. Столетие за столетием – страх, что появится дитя, которое заберёт его силу, укоротит век, превратит бессмертного в смертного.

– Но память коротка даже у бессмертных. Страх притупляется. И однажды он забыл.

***

Граница между Подгорьем и миром людей. Лес. Женщина с тёмными волосами и глазами цвета молодой листвы – собирала ягоды, напевая тихую песню, и случайно перешла черту, которая разделяла миры.

Я знала её лицо.

Боже.

Мама.

Слово разорвалось внутри, выжгло всё остальное.

Она шла по тропинке, не зная, что уже пересекла границу, не видя, как деревья за спиной стали выше, как свет стал зеленоватым, магическим, не замечая, что за ней следят.

Из‑за дерева выступил Коракс.

Уже не молодой. Взрослый, покрытый шрамами, которых не было в первой сцене. Столетия прошли с того дня на реке, но глаза остались теми же – фиолетовыми, хищными.

Он смотрел на неё долго, изучал, и на лице появилось выражение голода – не просто желания, а одержимости, которая горела глубже и темнее.

Она обернулась, почувствовав его взгляд, и закричала.

Корзина выпала из рук и ягоды рассыпались по земле. Она бросилась бежать, но он догнал её в три прыжка, схватил, повалил на землю.

– Не кричи, – голос его был жёстким, не терпящим возражений. – Никто не услышит. Мы в Подгорье, человечка. Здесь мои правила.

Она билась, царапалась, отчаянно пыталась вырваться.

– Пожалуйста, – всхлипывала она. – Пожалуйста, отпусти. У меня муж... дети дома... они ждут...

Он усмехнулся холодно, без капли сочувствия.

– А мне плевать на твоего мужа, – пальцы схватили подол её платья, рванули вверх. – Не каждый день смертная забредает сюда. Не упущу возможности узнать, каково это – любить человечку.

Он взял её насильно, как и ту, что была до неё, без жалости, без сожаления.

***

Картина снова резко, болезненно сменилась, словно кто‑то вырвал меня из одного кошмара и швырнул в другой, ещё страшнее.

Дом горел. Пламя пожирало стены, взлетало к потолку яркими языками, и дым был таким густым, что невозможно было дышать, видеть что‑либо, кроме огня и теней, которые метались в нём, как призраки.

На земле лежали безжизненные тела. Отец и мать были распростёрты в лужах крови, которая медленно растекалась по траве. Брат, сёстры, все, кого я любила, все, кто был моим миром, лежали рядом и были мертвы.

И Коракс с фиолетовыми глазами, полными безумия и страха, тащит меня к реке, сжимая худенькую детскую руку так сильно, что кости готовы треснуть.

– Я должен знать правду! – кричал он, и голос срывался на вой, и в нём слышалась не только ярость, но и отчаяние, паника. – Ты ли, отродье, крадёшь мою силу?! В любом случае тебе не выжить, но я успокоюсь, если узнаю, что моё проклятие – это ты!

Он толкает меня в ледяную воду, и холод обжигает, словно огонь, от которого я только что бежала. Огромные руки прижимают голову ко дну, снова и снова. Каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть, вода заполняет рот, нос, лёгкие, и я захлёбываюсь, бьюсь, царапаюсь, но он сильнее, намного сильнее маленькой девочки, которая отчаянно пытается выжить.

***

Образы рассеялись, как туман под утренним солнцем, оставив только глубокую, бездонную темноту, которая давила на барабанные перепонки до звона.

Призрачное лицо Вел'анори парило передо мной неподвижное, терпеливое, ждущее. Огоньки вокруг неё потускнели до слабого мерцания, словно даже они ощущали тяжесть момента.

Внутри тихо прошептало «нет», отрицая очевидное, но слово повисло бесполезным эхом. Картины сменяли друг друга в сознании: мать в лесу и насилие над ней, потом маленькая девочка, дом охваченный пламенем, крики и смерть, а после река, холодная вода, камень и кровь. Всё это сплеталось в единую цепь воспоминаний, и в самом центре них была я.

Это была я.

Воспоминание, которое я похоронила так глубоко, что почти забыла, вырвалось наружу, разорвало все барьеры, которые строились годами. Каждая деталь вернулась с кристальной ясностью: запах горящего дерева, вкус речной воды, заполнявшей лёгкие, фиолетовые глаза, полные безумия, над моим лицом.

«Ты крадёшь мою силу. Умри. Верни то, что украла.»

Коракс.

Имя упало в сознание камнем, утянуло на самое дно.

Он – мой отец.

Чудовище, убившее мою семью. Монстр, преследовавший меня десять лет. Тот, кто топил меня в реке, чьё лицо я видела в кошмарах каждую ночь.

Мой отец.

Мир накренился, закрутился, и единственное, что удерживало от падения в безумие, было осознание, что я уже тонула, уже умирала, и ничего не могло быть хуже этого момента.

Я – дитя насилия, рождённое из акта жестокости, который разрушил жизнь невинной женщины.

Я – проклятие, воплощённое в плоти.

Я – причина, по которой он пришёл той ночью. Моя кровь высасывала его силу. Пророчество, произнесённое столетия назад, нашло исполнение во мне, и из‑за этого дом горел, и из‑за этого они все умерли – мама, папа, брат, сёстры.

Все из‑за меня.

– Нет, – прошептала я в воду, и голос дрожал так сильно, что слова едва складывались. – Нет, я не... я не хотела... они умерли из‑за меня, и я даже не знала...

Вина обрушилась лавиной, погребла под собой всё остальное. Десять лет я винила его – Коракса, монстра, убийцу. Ненавидела его всем сердцем, клялась отомстить, но теперь...

Теперь я знала правду.

Он убил их, потому что я существовала.

Я – его проклятие.

И их смерть – моя вина.

– Дитя, нет, – голос Вел'анори прорезал хаос мыслей жёстко и непреклонно. – Ты не виновата в грехах, совершённых до твоего рождения. Не ответственна за выбор, который он сделал. Не ты подожгла дом, не ты держала меч. Он сделал это. Его руки. Его решение.

Призрачная рука потянулась и нежно коснулась моего лица.

– Ты была ребёнком – невинным, не просившим родиться. Кровь не определяет душу, Аделин. Выбор определяет. И ты выбрала любовь, когда могла выбрать ненависть, выбрала жертву, когда могла выбрать эгоизм. Твоя душа светла, даже если в венах течёт его кровь.