Всё его тело содрогнулось, руки сжали меня так крепко, что рёбра затрещали под давлением, и я чувствовала каждую пульсацию, каждую волну его оргазма через нашу связь, удваивающую, утраивающую ощущения.

Мы рухнули вместе – я на живот, он сверху, всё ещё глубоко внутри, тяжело дыша мне в шею, и какое‑то время была только тишина, нарушаемая нашим рваным дыханием.

Его губы коснулись места, где зубы впились особенно сильно – теперь нежно, почти извиняющееся.

– Прости, – прошептал он хрипло в мою кожу. – Прости... я потерял контроль полностью... не хотел быть таким грубым... ты просто... твой рот... то как ты смотрела... я не смог сдержаться...

Неспешно, осторожно вышел из меня, и я поморщилась от внезапной пустоты, от потери близости.

Перевернул меня на спину бережно, лёг рядом и притянул к себе, обнимая так крепко, будто боялся, что я могу исчезнуть, раствориться.

Я обессилено прижалась к его груди, всё ещё дрожа от последних отголосков оргазма, чувствуя как укусы пульсируют на коже, как грудь приятно ноет, как между ног всё ещё жарко.

– Не извиняйся, – выдохнула я, поглаживая его грудь. – Мне... мне понравилось. Видеть тебя таким. Без контроля, без масок.

Что‑то в его серебряных глазах вспыхнуло – облегчение, благодарность, обожание, смешанные воедино.

– Ты разрушаешь меня, красавица, – прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. – Полностью, безвозвратно разрушаешь. И я позволяю. Боги, я хочу, чтобы ты разрушила меня до основания.

Мы лежали переплетёнными, тяжело дыша, и его рука рисовала плавные круги на моей спине, убаюкивающие, нежные.

Через связь я чувствовала его эмоции, смешанные с моими, сливающиеся в одно неразличимое целое – удовлетворение, счастье, и безмятежность.

***

Мы не считали сколько раз сплетались, сколько раз срывались вместе, выкрикивая имена друг друга. Время потеряло значение.

Сначала было игриво – смех между поцелуями, его шутки про то что я «ненасытная», моё возмущение когда он дразнил и останавливался на самом краю. Лёгкость, радость, открытие друг друга без спешки.

Потом что‑то изменилось.

С каждым раундом прикосновения становились требовательнее, отчаяннее. Словно мы оба чувствовали – время утекает.

Он переставал шутить. Смотрел мне в глаза во время оргазма так пронзительно, что хотелось отвернуться, спрятаться от интенсивности чувств, что читались в серебряных глазах.

Я целовала его отчаяннее, держалась крепче, словно пыталась впечатать каждое ощущение в память.

Нежность сменялась жёсткостью, жёсткость – уязвимостью. Мы срывались вместе, выкрикивая имена друг друга как молитвы, как проклятия, как последние слова перед казнью.

А потом снова обнимались, переплетались так тесно, что непонятно где заканчивается одно тело и начинается другое. И молчали, потому что слова могли разрушить хрупкое равновесие этой ночи, что существовала вне времени, вне выбора, вне реальности.

Просто мы. Здесь. Сейчас.

Когда я в очередной раз пришла в себя после оргазма, тело ныло сладкой болью, мышцы отказывались слушаться.

Лис лежал рядом, притянув меня к себе, рука лениво поглаживала мою талию.

– Всё, – выдохнула я. – Больше не могу. Ты выполнил обещание. Доказал, что восстановился с лихвой.

Он тихо рассмеялся, прижимаясь губами к моему затылку.

– Сдаёшься?

– Капитулирую, – подтвердила я. – Белый флаг. Пощады.

– Хорошо, – он укрыл нас одеялом, прижал ближе. – Тогда спи, Аделин. Ты заслужила отдых.

Закрывала глаза, проваливаясь в дрёму, когда его голос вернул меня на грань сознания.

– Аделин...

Что‑то в интонации заставило меня напрячься.

Серьёзность, осторожность.

Начала поворачиваться, чтобы посмотреть на него, и сама почувствовала – слова подступают к горлу, важные, пугающие, те что меняют всё.

В голове начала формироваться мысль – не до конца осознанная, но настойчивая. Что если я скажу ему... что если признаюсь...

– Я...

– Аделин, я...

Мы заговорили одновременно. Губы коснулись слабых улыбок.

– Ты первый, – прошептала я.

– Нет, ты, – он погладил мою щёку. – Пожалуйста.

Сделала глубокий вдох, собираясь с духом, чувствуя как сердце колотится где‑то в горле.

Слова крутились в голове – признание, что он стал больше, чем должен был. Что выбор, который казался очевидным неделю назад, теперь разрывает на части. Что я...

Губы открылись, но мир разорвал крик.

Громкий, торжествующий, доносящийся с верхней палубы, пробивающийся сквозь стены, сквозь дверь, сквозь наш кокон тепла и близости:

– КАРБРОК! ЗЕМЛЯ НА ГОРИЗОНТЕ!!!

Я замерла. Время остановилось, слова застряли в горле – те самые, что вертелись на языке секунду назад, готовые сорваться и изменить всё.

Но крик стёр их, как волна смывает рисунок на песке. Реальность обрушилась разом – тяжёлая, неумолимая, безжалостная.

Карброк.

Джаспер.

Выбор.

Под ладонью я почувствовала, как сердце Лиса пропустило удар. Замерло на долю секунды, словно споткнулось о край пропасти, а потом забилось быстрее – дикий, неровный ритм отдавался в моей собственной груди через проклятую связь, не дававшую спрятаться от правды.

Его рука на моей талии дрогнула. Пальцы сжались, вцепились так, будто он тонул, а я была последней опорой перед тем, как уйти под воду.

Я хотела что‑то сказать – хоть слово, хоть звук – но горло сжалось, и из него ничего не вышло.

Только тяжёлая, обвиняющая тишина.

Мгновение растянулось в вечность. Потом его пальцы медленно разжались – осторожно, словно он заставлял себя отпустить через боль, разжимая хватку по одному пальцу, преодолевая инстинкт, кричавший: «Держи, не отпускай, удержи хоть ещё миг».

Рука соскользнула с моей талии, и холод ворвался туда, где секунду назад было тепло.

– Ну что ж, – голос прорезал тишину, звуча легко, почти лениво, с той интонацией, которой обычно комментируют проигранную партию в кости или пролитое вино. – Похоже, наша маленькая передышка от реальности закончилась быстрее, чем я рассчитывал.

Я медленно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд и вернуться в реальность из того места, куда провалилась на секунду.

Он откинулся на подушку, заложив руку за голову, и перевёл взгляд на потолок – расслабленно, будто размышляя о чём‑то незначительном.

– Жаль, если честно, – голос остался лёгким, игривым. – На корабле ещё осталось столько всего интересного помимо фруктов. И я ещё не показал, как ловко умею вязать узлы.

Усмешка стала шире, приобретая тот самый проказливый оттенок.

– Морские, разумеется. Какие ещё.

Большой палец провёл по моей щеке – лёгкое прикосновение, будто случайное.

Но он вытер слезу. Ту самую, которую я не успела сдержать. И сделал вид, что не заметил – будто это просто пот, капля воды или вообще ничего.

– Ладно, – он сел, потянулся с ленивым изяществом кошки. – Карброк, значит. Что ж, посмотрим, как он изменился. Надеюсь, таверны стали приличнее. А то в прошлый раз пиво было как моча, и я серьёзно подозреваю, что оно ей и было.

Он встал и начал собирать с пола одежду – небрежно, не торопясь, насвистывая какую‑то мелодию.

А я сидела, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него – на то, как он натягивает штаны, застёгивает ремень, ищет рубашку под кроватью.

Хотела что‑то сказать.

«Алистор...»

«Прости...»

«Я не знаю, что делать...»

Но слова застряли комом в горле, и из него вырвался только жалкий всхлип, который я попыталась заглушить, зажав рот ладонью.

Он замер спиной ко мне, рубашка в руках, плечи напряжены.

Пауза. Долгая.

Подошёл, опустился на колени рядом с кроватью, и руки легли на мои плечи – тёплые, твёрдые, удерживающие меня на плаву, когда всё внутри тонуло.

– Эй, – прошептал он, и голос дрогнул – едва заметно, на долю секунды, но я услышала. – Не надо, красавица, не плачь. Это твой выбор, твоя жизнь. И я... я не имею права стоять на пути.