Наивные идиоты.

Система распахнулась передо мной, как дешёвая шлюха перед моряком с деньгами – без сопротивления, без достоинства.

Камеры. Датчики движения. Электронные замки. Панель сигнализации.

Всё моё.

Я открыла интерфейс видеонаблюдения и начала переключаться между камерами, откусывая кусок скона. Боже, он действительно был божественным.

Главный холл – пусто. Читальный зал – пусто. Архивные комнаты – пусто. Служебные коридоры…

Стоп.

Моё сердце пропустило удар.

Скон застрял где‑то на полпути к желудку.

– Что? – Оберон мгновенно напрягся, улавливая изменение в моей позе, в дыхании. Чёртовы фейри‑инстинкты.

– Движение, – прошептала я, вглядываясь в экран. – Внутри библиотеки. Прямо сейчас. В семь утра, когда она ещё закрыта.

Он придвинулся ближе – так близко, что его плечо прижалось к моему, и запах лета окутал меня волной, тёплой и дурманящей.

На экране – служебный коридор в глубине здания. Четверо мужчин в чёрной тактической форме без опознавательных знаков, нашивок, вообще без какой‑либо идентификации. Они несли деревянный ящик – длинный, узкий, с металлическими замками по бокам и рунами, которые я различала даже через зернистое изображение камеры.

Даже через экран я чувствовала магию. Моё Видение вспыхнуло автоматически – острым импульсом, пронзившим виски.

Артефакт.

– Они что‑то выносят, – я переключилась на следующую камеру, отслеживая путь мужчин по коридорам. Пальцы летали по клавишам, открывая камеру за камерой. – Из хранилища. Прямо сейчас.

– В семь утра? – Оберон нахмурился. – Это не стандартная процедура.

Я переключилась на внешнюю камеру у служебного выхода.

И выругалась.

Чёрный фургон без номеров стоял у чёрного входа, задние двери распахнуты, как пасть готового проглотить добычу зверя. Ещё двое мужчин в такой же форме помогали загружать ящик внутрь.

– Перевозка, – выдохнул Оберон, и в его голосе прозвучала та хищная нота, которую я начала узнавать. Опасная. Обещающая кровь. – Они перевозят коллекцию.

– Да не просто коллекцию, – я впилась взглядом в экран, переключаясь обратно на внутренние камеры. – Подожди. Смотри.

Мужчины вернулись в здание. Спустились по служебной лестнице – вниз, в подвал, где даже через камеру воздух казался темнее, плотнее, насыщеннее. Где магия пульсировала почти физически ощутимо, даже сквозь цифровое изображение.

Они остановились у железной двери с золотой печатью – древней, мощной, которая светилась на чёрно‑белой картинке камеры, как маяк. Руны вились по поверхности, отталкивая, предупреждая.

Хранилище.

Один из мужчин – тот, что повыше – приложил ладонь к печати. Золотой свет вспыхнул, ослепив камеру на секунду. Руны закружились, заплясали, и дверь медленно открылась с тем величественным скрежетом, который говорил о возрасте и силе.

Они вошли внутрь.

Камеры внутри хранилища не было – логично, магические артефакты и электроника не дружили – но я видела, как они вышли через пару минут.

С ещё одним ящиком.

Квадратным. Обёрнутым тем, что выглядело как бархат цвета ночи. Они несли его так осторожно, будто внутри была атомная бомба или спящий дракон.

Моё Видение пульсировало всё сильнее, резонируя с магией на экране. Виски начали гудеть тупой болью.

– Ещё один артефакт, – пробормотала я, прищурившись.

Потом они вернулись за третьим.

И когда они вынесли его из хранилища, мой мир перевернулся.

Длинный ящик. Узкий. Плоский, словно для меча или…

Клинка.

Металлические замки с гравировкой светились на камере слабым серебряным светом.

И тогда боль ударила.

Резкая. Яркая. Ослепляющая.

Как удар молнии прямо между глаз.

Я задохнулась, вцепившись в край стола. Чашка с кофе качнулась, едва не опрокинувшись.

– Кейт! – Оберон схватил меня за плечо, развернул к себе. Золотые глаза потемнели от тревоги. – Что случилось?

– Клинок, – выдохнула я сквозь пульсирующую боль, не отрывая взгляда от экрана. Моё Видение кричало, вопило, требовало обратить внимание. – Третий ящик. Это Клинок Рассечённой Тени. Я чувствую его. Боже, я чувствую его даже через экран.

Золотые глаза расширились – так широко, что белки стали видны. Он резко повернулся к экрану, всматриваясь в изображение с той хищной интенсивностью хищника, увидевшего добычу.

Мужчины несли ящик по коридору – медленно, осторожно, почти благоговейно. Каждый шаг выверен. Каждое движение продумано.

Они знали, что несут.

Они поднялись по лестнице. Вышли к служебному входу, где утренний свет окрасил всё в оттенки серого и золотого.

Погрузили ящик в фургон, закрепили его ремнями рядом с остальными, как самое ценное сокровище. Что, по сути, так и было.

Один из мужчин захлопнул задние двери с глухим металлическим лязгом. Обошёл фургон. Сел за руль.

Двигатель завёлся – я не слышала его, но видела выхлопные газы, поднявшиеся белым облачком в холодном утреннем воздухе.

– Нет, – прошептала я, наблюдая, как фургон начинает медленно, почти лениво выезжать со двора библиотеки. – Нет, нет, НЕТ…

Оберон уже встал, толкнув стул так резко, что тот чуть не опрокинулся с грохотом.

– Они уезжают.

– Охренеть, правда?! – я захлопнула ноутбук, запихнула его в рюкзак. Руки дрожали – от адреналина, от ярости, от этого дикого, безумного предвкушения, которое разливалось по венам жидким огнём. – Я думала, у нас будет хотя бы один спокойный завтрак! Один! Это слишком много просить у Вселенной?!

План рухнул. Красиво, эффектно, с грохотом и пламенем.

Разведка – к чёрту. Отдых – к чёрту. Кофе – к чёрту, хотя это самая большая трагедия.

Был только фургон. Только Клинок. Только шанс, который ускользал с каждой секундой, пока я тут сидела и ныла.

Я рванула к выходу, Оберон за мной. Девушка за стойкой открыла рот, чтобы что‑то сказать, но я уже распахнула дверь, выскочила на улицу.

Холодный утренний воздух ударил в лицо. Фургон поворачивал за угол библиотеки, медленно, не привлекая внимания.

Я побежала к машине. Ключи. Зажигание. Мотор взревел, и я вдавила газ в пол.

Мы сорвались с места. Шины взвизгнули на мокром асфальте.

– Ремень, – бросила я, выворачивая руль.

Оберон пристегнулся, не отрывая взгляда от фургона впереди.

Я держала дистанцию – достаточно близко, чтобы не потерять их в утреннем траффике, достаточно далеко, чтобы не спалиться.

Пульс колотился в ушах. Руки потели на руле. Но сквозь усталость, сквозь недосып и выгоревший адреналин пробивалось то дикое, острое ликование, ради которого я, если честно, и жила.

Погоня. Опасность. Импровизация на грани безумия.

Я была создана для этого.

– У тебя есть план? – спросил Оберон, вцепившись в ручку над дверью, когда я резко обогнала такси.

– Импровизация, – я усмехнулась, лавируя между машинами.

– Великолепный план.

– У тебя есть лучше?

Он повернулся ко мне, и в золотых глазах плясали огоньки – опасные, хищные, восхищённые.

– Нет, – он усмехнулся. – И именно поэтому ты мне нравишься.

– Я тебе нравлюсь, потому что я безумная?

– Ты мне нравишься, потому что ты бесстрашная, – он провёл взглядом по моему лицу, задерживаясь на губах. – И потому что когда в твоих глазах загорается этот огонь – как сейчас – я готов следовать за тобой в любой ад.

Фургон двигался медленно, осторожно, словно везёт коробку с бомбой. Что, учитывая магические артефакты в кузове, было недалеко от истины. Я держала дистанцию – три машины между нами, достаточно далеко, чтобы не спалиться, достаточно близко, чтобы не потерять в утреннем трафике Дублина.

– Куда они едут? – пробормотала я, поворачивая за ними на Пирс‑стрит.

– Без понятия, – Оберон не сводил глаз с чёрного фургона. – И мне всё равно. Главное – получить Клинок, пока они не спрятали его где‑нибудь в недосягаемом месте.