– VERITAS OCCULTA! – голос звучал чужим, полным силы. – REVELA QUOD LATET IN TENEBRIS! SANGUINE VINCTA, VERITATE LIBERA!

Последние слова я добавила сама – из отчаяния.

«Кровью связанная, правдой освобождённая».

Камень взорвался светом. Белый поток хлынул из артефакта, залил поляну, превратил мир в одно сплошное сияние. Гром ударил прямо над нашими головами. Земля под нами содрогнулась. И молния вырвалась из камня в моей руке. Серебристо‑белый разряд пронзил нас обоих, ушёл в землю.

Боль пришла следом. Глубокая боль, что рвала не плоть. Что‑то невидимое впилось в самую суть меня и начало выдирать по кускам.

Мир вокруг начал терять форму. Деревья размылись, превратились в тёмные мазки. Земля под спиной стала текучей.

Я падала сквозь пространство, где верх и низ потеряли значение. Время растянулось. Каждая секунда превратилась в вечность.

А потом пришёл голос – из ниоткуда и отовсюду одновременно. Женский, древний, полный силы.

«Ищешь правду, смертное дитя?»

Я не могла ответить вслух, но мысль сформировалась ясно.

«Да. Покажи мне правду. Пусть Алистор скажет мне правду».

Смех прокатился по пространству между мирами.

«Правда редко бывает тем, чего мы ждём. Правда режет глубже любой лжи. Но ты призвала меня кровью и отчаянием, и я отвечу».

Долгая пауза, наполненная весом столетий. А потом – громкий, окончательный щелчок.

Мир разлетелся на осколки, боль стала абсолютной. Последняя мысль перед темнотой:

Я ошиблась.

Боги, я так страшно ошиблась, но тьма и забвение пришли раньше моего раскаяния.

Сознание возвращалось неохотно, будто душа пыталась выбраться из колодца, вырытого в промёрзшей земле. Каждое движение давалось с трудом, каждый вдох требовал усилий, о которых прежде не приходилось задумываться.

Боль встретила меня на пороге пробуждения.

Тупая, всепроникающая, точно каждая клетка тела помнила то, через что прошла, и теперь оплакивала утраченное. Мышцы ныли протяжно, как натянутые струны после долгой игры. Кости ломило изнутри, будто мороз пробрался под кожу и теперь не желал уходить.

За болью пришла тошнота, накрывшая волной, что не оставила выбора.

Я перевернулась на бок, движение вышло неуклюжим, как если бы тело забыло, как повиноваться воле, и меня вырвало прямо в грязь, что холодно липла к телу.

Противно, унизительно, но отступать было некуда.

Дождь лился не переставая – монотонный, беспощадный, превращающий мир в размытую акварель, где границы между землёй и небом стирались до неразличимости. Капли барабанили по листве, по моим плечам, по чему‑то ещё – по ткани, что была мне незнакома, по коже, что пахла не так, как должна была пахнуть моя кожа.

Чужой запах.

Мужской.

Мысль пришла издалека, неясная, но настойчивая, требующая внимания.

Что‑то изменилось. Что‑то пошло не так. Мир сдвинулся с привычной оси, и теперь всё – абсолютно всё – ощущалось неправильным.

Я заставила себя подняться. Неспешно, преодолевая сопротивление непослушного тела, встала на четвереньки. Руки уперлись в грязь, и я замерла, глядя на них.

Широкие ладони. Длинные пальцы с чётко очерченными костяшками и нанизанными на них кольцами. Загорелая кожа, покрытая тонкой паутинкой белых шрамов.

Не мои руки.

Я подняла одну перед лицом, заставила пальцы согнуться, разогнуться. Они слушались, но ощущения были непривычными – будто я управляла марионеткой, чьи верёвки привязаны не к тем суставам.

Сердце забилось чаще, глухо отдаваясь в висках.

Нет. Это невозможно. Галлюцинация. Последствия магического удара.

Я дышала, пыталась успокоиться, но воздух входил в лёгкие как‑то не так. Грудная клетка расширялась сильнее, чем я привыкла. Объём был больше.

И запах.

Мир вдруг стал невероятно насыщенным. Воздух пах дождём, мокрой землёй, прелыми листьями, но каждый аромат был ярче, отчётливее, точно кто‑то усилил все ощущения в десятки раз. Я различала вещи, что прежде были недоступны. След зверя на коре дерева, медь крови на ветру, даже тепло живого тела в нескольких десятках шагов.

Паника кольнула под рёбра тонкой иглой. Я подняла голову, заставила размытый взгляд сфокусироваться, и в нескольких шагах от меня, у самого края поляны, в грязи увидела маленькую, хрупкую фигуру.

Тёмные волосы растрепались веером, прилипли к земле мокрыми прядями. Кожаный костюм охотника облегал тело, подчёркивая каждый изгиб.

Моё тело.

Моё лицо, повёрнутое в сторону – знакомое до боли, до последней родинки, до крошечного шрама на подбородке, оставшегося с детства.

Я лежала там.

А я смотрела на себя отсюда.

Разум отказывался принимать эту картину. Реальность трещала по швам, не желая складываться в нечто осмысленное.

Сон, это должен быть сон, кошмар, рождённый магией, ударом, отчаянием.

Но боль была слишком реальной. Запах дождя слишком отчётливым. Грязь под ладонями слишком холодной и липкой, чтобы быть плодом воображения.

Фигура в моём теле зашевелилась и тихо застонала. Звук, который я узнала бы среди тысячи, потому что это был мой голос – высокий, женский. Но интонация...

Интонация была не моя.

Моё тело поднялось, сначала на локтях, потом село, плечи неестественно дёрнулись, руки не сразу нашли опору.

Голова склонилась. Взгляд – мой взгляд, но наполненный незнакомым любопытством – упал на грудь. На женскую грудь в облегающем кожаном корсете.

Долгая пауза, наполненная осознанием. Затем руки – мои собственные руки – неспешно потянулись вверх. Коснулись груди и сжали.

И тогда я услышала его голос.

Мой голос. Женский и высокий.

Но интонации – не мои.

– Хм, – произнёс он задумчиво, ощупывая грудь с откровенным любопытством. – А отсюда вид действительно гораздо лучше.

Мир рухнул окончательно.

Я смотрела на своё тело, в котором жил кто‑то другой. Слушала свой голос, произносящий чужие мысли. И постепенно, мучительно долго осознание просачивалось в разум, отравляя каждую мысль ужасом понимания.

Артефакт, обмен, магия, что исполнила желание самым жестоким образом.

Я хотела узнать правду, залезть ему в голову.

И магия дала мне это. Буквально.

Руки метнулись к лицу – к незнакомому лицу, что теперь было моим. Коснулись резких скул, ощутили покалывание щетины под пальцами. Порез на щеке – тот самый, что я нанесла кинжалом минуты или часы назад – жёг, напоминая о цене любопытства.

Я посмотрела вниз на себя.

Широкая грудь под промокшей белой рубашкой. Длинный торс. Узкие бёдра. Ноги – намного длиннее моих собственных.

И ниже...

Между ног – присутствие.

Вес. Ощущение чего‑то постороннего, что не принадлежало моей реальности, не вписывалось в карту собственного тела, выстроенную за девятнадцать лет жизни.

Боже, нет. Это не может быть правдой.

Но оно двигалось, когда я сместила бедро. Реагировало на прикосновение ткани брюк.

Жар залил лицо – это лицо, что краснело теперь моим стыдом, моим ужасом перед этой новой, пугающей реальностью.

Я застыла, не смея пошевелиться, будто любое движение окончательно утвердит эту невозможную правду в статусе реальности.

Разум отказывался принимать. Тело кричало о немыслимости происходящего.

Но ощущение было слишком конкретным, слишком физическим, чтобы быть порождением больного воображения.

Чёрт!

Я была в теле мужчины. Полностью, целиком, со всеми анатомическими особенностями, что прилагались к этому факту. В теле короля фейри.

– Нет, – выдох вырвался хриплым, низким, резонирующим где‑то в глубине широкой груди. – Это неправильно. Всё это невозможно и неправильно.

Голова охотницы поднялась. Серебряные глаза – его глаза на моём лице – встретились с моим взглядом.

И тогда губы охотницы изогнулись в улыбке, что никогда мне не принадлежала.