Морикай побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда.

Дориан улыбнулся шире.

– Клятва запечатана магией. Нарушить нельзя. Отступить нельзя. – Он хлопнул в ладоши. – Игра началась.

Морикай посмотрел на руну на своём запястье, горевшую серебристо‑зелёным, потом на меня, и в серебряных глазах плескалось столько эмоций – ярость, страх, отчаяние и что‑то ещё, что я не успела распознать.

– Зачем ты это сделала? – прошептал он надломлено. – Зачем добавила условие про меня? Тебе нужна была только твоя свобода...

Я дотянулась через расстояние, разделявшее нас, коснулась его окровавленной руки, и пальцы мягко сжали.

– Потому что ты пришёл за мной, – прошептала я, и слова дрожали. – Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Вломился в его дворец. Рискнул всем, ради меня.

Я подняла голову, встретилась с его глазами.

– Я не оставлю тебя умирать. Не после этого.

Его глаза закрылись, и что‑то в лице дрогнуло и сломалось, будто последняя стена рухнула, а под ней была только боль, голая и беззащитная.

Дориан хлопнул в ладоши резко, разрывая момент.

– Как трогательно! Прямо до слёз! – воскликнул он, и тон был полон насмешки. – Но время идёт, а вам нужно подготовиться. До первой ночи несколько часов. Советую использовать их с умом.

Он повернулся к слугам, материализовавшимся бесшумно из‑за изгороди, – фейри в простых серых одеждах, лица опущены, не смотрят.

– Отведите их в западное крыло. Покои для гостей. Соседние комнаты. – Взгляд метнулся к Морикаю. – Лекаря к нему. Немедленно. Перевяжите, остановите кровь, дайте настойку. Хочу, чтобы он был в сознании вечером, когда будет смотреть.

Усмешка потемнела.

– А её приведите в порядок. Вымойте. Залечите царапины. Оденьте во что‑то... достойное. – Пауза, его глаза скользнули по мне. – Двор должен видеть её. Во всей красе.

Слуги склонили головы и подошли.

Двое подхватили Морикая под руки – осторожно, но властно, – помогли подняться, и он пошёл, но обернулся через плечо и посмотрел на меня взглядом, полным чего‑то невысказанного.

Прости. Прости, что втянул тебя в это. Прости, что теперь ты должна пройти его испытания.

Я кивнула едва заметно.

Всё будет хорошо. Мы выживем. Оба.

Не знала, верю ли сама в эти слова.

Дориан подошёл последним, и его рука скользнула под мой подбородок, приподняла, заставляя смотреть в серебристо‑зелёные глаза, переливавшиеся и гипнотизировавшие.

– До вечера, Верена, – прошептал он, и тон был мягким, почти нежным, но под ним скользила угроза. – Приготовься. Первая ночь будет... незабываемой. Обещаю.

Он отпустил, развернулся и пошёл прочь по дорожке, халат развевался вокруг него, а узоры на коже шевелились, будто живые змеи.

Через мгновение он лениво бросил через плечо:

– Ах да. Чуть не забыл. Стоп‑слово, дорогая. У тебя будет одно. Скажешь – игра останавливается. Но это проигрыш. Автоматический.

Он обернулся и усмехнулся.

– Стоп‑слово – "Я люблю тебя, Дориан".

И исчез за поворотом, оставив меня одну среди слуг и мёртвой тишины сада.

Коридор тянулся бесконечно.

Белый мрамор под босыми ногами был холодным, гладким, отполированным до блеска, и я видела искажённое отражение – мою фигуру, закутанную в простынь, волочившуюся за мной, цеплявшуюся, мешавшую идти быстрее, но я не отпускала её, прижимала к груди, пока слуги молча вели меня по коридорам дворца.

Две фейри‑женщины с лицами без эмоций, серыми пустыми глазами шли впереди, не оборачивались, только вели мимо колонн, арок, высоких окон, за которыми виднелись сады, залитые полуденным светом, мимо других фейри, останавливавшихся, смотревших на меня с любопытством.

Я не смотрела на них.

Лишь шла, считала шаги, дыхание, выходившее рвано, слишком быстро, и пыталась не думать о том, что ждёт через несколько часов.

Первая ночь. Первое испытание. Дориан сказал – незабываемое.

Мы остановились перед резной дверью из тёмного дерева, покрытой узорами из лоз и цветов. Одна из слуг толкнула её, и она распахнулась бесшумно, открывая комнату.

Роскошную.

Стены из белого мрамора с золотыми прожилками, высокие окна с витражами, огромная кровать с балдахином из изумрудного бархата, шёлковые простыни, декоративный камин.

– Ваши покои, – произнесла одна из слуг безэмоционально. Мы подготовим вас как следует.

Она кивнула второй, и та прошла внутрь, к шкафу, и достала тёмно‑зелёный бархатный халат.

– Сначала вымоем, – продолжила первая. – Потом оденем.

Я открыла рот, чтобы возразить и сказать, что вполне себе самостоятельная, но стон из соседней комнаты прервал меня на полуслове.

Глухой, сдавленный, полный боли и страданий.

Морикай.

Стон повторился громче и болезненнее, и я метнулась к двери.

Простынь развевалась за мной, едва держалась, но я не остановилась, побежала направо, туда, откуда доносились звуки.

– Стойте! – крик слуги позади. – Вам нельзя!

Но я их уже не слышала, метнулась к стражам, преграждавшим путь, вернее резко присела и проскользнула под скрещёнными копьями, а потом нырнула в дверь.

Комната была залита дневным светом. Но несмотря на это повсюду были зажжены свечи на столике, на подоконнике, в канделябрах, отбрасывавшие мягкий золотистый свет на стены, на пол, на фигуру, стоявшую у окна.

Морикай.

Он стоял спиной ко мне, держась за подоконник обеими руками, пальцы сжимали камень так сильно, что костяшки побелели, голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное, тяжёлое, и я видела, как окровавленная грудь вздымалась и опускалась.

Рядом с ним стоял фейри в простых серых одеждах, лицо сосредоточенное, руки в крови по локоть, он держал иглу с нитью и склонялся над столом, где лежали инструменты: ножи, щипцы, флаконы с жидкостями.

На полу лежали тряпки.

Десятки окровавленных тряпок, брошенных в таз с водой, и вода была алой, почти чёрной.

Лекарь обернулся, когда я ворвалась, и на лице мелькнуло раздражение.

– Вам нельзя здесь, – произнёс он жёстко. – Уходите. Я работаю.

– Верена, – голос Морикая прозвучал хриплый и надорванный, – Уйди. Пожалуйста.

– Боги, – прорвалось из меня, едва слышно.

Морикай обернулся через плечо, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что‑то тёмное, измученное.

– Уйди, Верена, – повторил он тише. – Не смотри на это.

– Нет, – я шагнула ближе, к столу, где лекарь уже поднял иглу, готовясь зашивать рану на боку, из которой виднелись белые кости. – Я останусь.

Лекарь вздохнул раздражённо, но не стал спорить, склонился к Морикаю, и игла вошла в кожу, протянула нить.

Морикай застонал – коротко, сдавленно, – и подоконник чуть не треснул под его пальцами.

Я подошла к нему, встала рядом, и моя рука потянулась сама, легла на его плечо – осторожно, боясь причинить боль, но твёрдо, показывая: я здесь, ты не один.

Он дрогнул под прикосновением, посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что‑то – благодарность, смешанная с болью.

Лекарь продолжал работать – игла входила и выходила, стягивая края раны, и каждый стежок отзывался новым стоном, который Морикай пытался сдержать, кусая губы до крови, но некоторые вырывались, глухие, надорванные.

– Почти закончил, – пробормотал лекарь безэмоционально. – Ещё несколько швов.

Морикай кивнул, не в силах говорить, и мои пальцы сжали его плечо сильнее.

– Дыши, – прошептала я. – Просто дыши. Скоро закончится.

Его взгляд встретился с моим, и что‑то в серебряных глазах вспыхнуло, погасло, но он кивнул, и дыхание стало ровнее, медленнее, синхронизировалось с моим.

Последний стежок.

Игла прошла, нить затянулась, и лекарь обрезал её, отступил, вытирая руки о чистую ткань.

– Готово, – объявил он. – Рана зашита. Настойка для восстановления на столе. Выпейте через час. Повязку не снимать три дня.