Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.

– Не смей, – прорычал он. – Не смей трогать...

– А живое, – продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, – вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.

– И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.

В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.

– Начинайте, – бросил он солдатам через плечо.

– НЕТ! – Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.

Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.

Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.

Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.

Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.

– ВЕРЕНА! – Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. – НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...

Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.

Наши взгляды встретились в последний раз – может быть, в самый последний, – и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:

– Я спасу нас.

И опрокинула содержимое в рот.

Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что‑то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.

Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:

– Верена О'Киф.

– Верена О'Киф.

– Верена О'Киф.

Мир замер.

Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.

А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.

Серебристо‑зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда – из меня, из земли, из самого воздуха – и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.

Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что‑то прекрасное, чего не видели годами.

Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.

Но потом его лицо исказилось.

Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что‑то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.

Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру – один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.

Маркус упал последним.

Рухнул на колени тяжело, схватился за горло обеими руками, и рот его распахнулся, пытаясь втянуть воздух, но воздуха не было – только пыльца, что заполняла лёгкие, душила и убивала медленно и неотвратимо.

Его глаза, выпученные и налитые краснотой, нашли мои, и сквозь предсмертный хрип, еле различимый, он выдавил:

– Ведь...ма...

Пальцы судорожно скрючились, рвали собственную шею до крови, пытаясь разорвать невидимое, что душило изнутри.

– Ты... от...равила... воздух...

Он попытался вдохнуть снова, но вместо воздуха вырвался только хрип, страшный и булькающий, он захлебнулся, и из губ потекла алая струйка.

– Го...ри... в аду...

Его тело обмякло и рухнуло лицом в мокрую траву, застыло в неестественной позе, как все остальные вокруг.

Тишина обрушилась на поляну абсолютная, звенящая, такая плотная, что давила на уши, на грудь, выжимала воздух из лёгких, и в ней моё собственное сердцебиение звучало оглушительно – каждый удар отдавался в висках, в горле, пульсировал под кожей, заполняя пустоту.

Но запах остался, не исчез вместе с криками и стонами.

Розы, жасмин, что‑то цветущее и сладкое, такое тяжёлое, что каждый вдох был пропитан этим ароматом, он окутывал поляну, въедался в кожу, в волосы, не выветривался, как будто впечатался в саму ткань реальности и не собирался уходить.

Я стояла посреди мёртвых, и тело тряслось.

Что я сделала? Что это было? Не некромантия, точно не некромантия, что‑то другое, древнее и страшное, что не должно было проснуться.

И тут на мои плечи легли ладони.

Невидимые, но я чувствовала их так ясно, словно они были из плоти – нежные, но непреклонные, властные. Пальцы сжали не больно, но ощутимо, не позволяя сдвинуться с места.

Я вздрогнула до кончиков пальцев и попыталась обернуться, увидеть, кто стоит за спиной, но невидимая хватка удержала крепко, развернула обратно лицом вперёд – к мёртвым, что усеяли траву, к Морикаю, что лежал в железных цепях среди тел.

Дыхание коснулось моего уха.

Горячее, обжигающее, пахло розами и чем‑то дурманящим, сладким, от чего мгновенно закружилась голова, подкосились колени, а мир поплыл перед глазами, терял чёткость.

– Как любопытно, – протянул он медленно, смакуя каждое слово. – И кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?

Мир качнулся под ногами и потемнел по краям, словно кто‑то гасил свечи одну за другой, и мрак ползла, сжимала, поглощала всё вокруг.

Последнее, что я услышала, был рык Морикая, далёкий и надрывный, полный такого ужаса и отчаяния, что сердце в груди оборвалось:

– ВЕРЕНА! НЕЕЕТ!

А потом тьма накрыла с головой, холодная и абсолютная, и я провалилась в неё, как в бездонный колодец, где не было ни света, ни дна, ни надежды на спасение.

Тепло.

Это было первое, что я почувствовала, всплывая из темноты сна. Тепло, которое окутывало меня со всех сторон, впитывалось в кожу, в кости, разливалось по венам медленной, ленивой волной. Приятное и убаюкивающее. От него не хотелось просыпаться, хотелось утонуть глубже, раствориться в этом ощущении безопасности и покоя, которого не было так давно, что я забыла, каким оно бывает.

Губы коснулись моей шеи.

Лёгкие, почти невесомые, они скользнули вниз, к изгибу, где пульсировала вена, и задержались там на мгновение, будто прислушиваясь к ритму моего сердца. Тёплые и мягкие. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Горячие, приятные, заставившие инстинктивно выгнуться навстречу.

Пальцы скользнули по моему бедру.

Медленно, лениво они провели линию от колена вверх, под тонкую ткань простыни, что едва прикрывала тело, и кожа вспыхнула там, где касались, будто оставляли за собой след огня. Приятно, слишком приятно, и где‑то на краю сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что‑то не так, но она растворилась, не успев оформиться, потому что поцелуй снова коснулся моей кожи – ключицы, ниже, оставляя горячий влажный след.

Я тихо застонала, и руки потянулись сами, нащупали что‑то тёплое, твёрдое – плечо, мышцы под гладкой кожей, – и ладонь сжала, цепляясь и удерживая.

Тут же окутал запах – сладкий, пьянящий, цветочный. Розы, жасмин, что‑то ещё, чего я не могла назвать, но от чего кружилась голова и хотелось вдыхать глубже, полной грудью, впитывать этот аромат, который заполнял лёгкие и разливался по телу тёплой дымкой.

Простыни были мягкими под спиной.

Не грубые, не рваные, как в келье собора, а шёлковые и прохладные, скользили по коже, когда я двигалась, и это ощущение было таким роскошным, таким чужим, что где‑то в глубине сознания забил тревожный колокольчик, но я не обратила внимания, потому что рот снова коснулся моей кожи – на изгибе шеи, у уха, – и дыхание было горячим, обжигающим.