– Морикай... – Имя сорвалось с губ само, выдох полный благодарности, облегчения, чего‑то тёплого и трепетного, что расцветало в груди и заполняло пустоту, которую я не осознавала до этого момента. – Ты здесь...

Поцелуй замер.

Секунда тишины – тяжёлая, звенящая, будто воздух сгустился и стал плотнее, – а потом ладонь на моём бедре сжала, не больно, но ощутимо, властно, и голос прозвучал у самого уха – низкий, бархатный, обволакивающий, как мёд, под которым скользило лезвие:

– Не люблю, когда меня называют чужим именем, дорогая.

Мир качнулся.

Холод пронзил мгновенно, разогнал туман сна, точно кто‑то плеснул ледяной водой в лицо, и глаза распахнулись сами – резко, испуганно, пульс в груди екнул, пропустил удар, а потом забился яростно, отчаянно, точно пытался вырваться наружу.

Надо мной нависала фигура.

Не Морикай.

Лицо было слишком близко – так близко, что я видела каждую деталь, и красота его была нечеловеческой, неправильной, от которой перехватывало дыхание и хотелось отвернуться, но не получалось, будто взгляд приклеился. Русые волосы – светлые, с золотистым отливом, волнистые – падали на плечи мягкими волнами, обрамляли лицо с точёными, почти аристократичными чертами, где каждая линия была идеальной, выверенной, как если бы кто‑то потратил вечность, чтобы создать эту красоту.

Но глаза.

Глаза были неправильными.

Серебристо‑зелёные, они смотрели в мои с таким любопытством, таким хищным интересом, что по телу прошла дрожь – на этот раз не приятная, а холодная, предупреждающая. Цвет постоянно менялся, переливался, как роса на листьях на рассвете, когда свет играет в каплях и превращает их в крошечные драгоценности. Красиво, завораживающе и опасно.

Он улыбнулся, и рот изогнулся, полной насмешки и чего‑то тёмного, что заставило сердце сжаться.

Рука поднялась к моему лицу, коснулась носа – лёгкий щелчок, игривый, унизительный.

– Ты думала о нём, пока я касался тебя. Как обидно для меня и как показательно для тебя.

Паника взорвалась и накатила горячей, удушающей волной, затопила разум, отключила мысли, оставив только инстинкт – бежать, прочь, сейчас!

Я дёрнулась, попыталась отползти, но запуталась в простынях – они обвились вокруг ног, как живые, не отпускали, – и мир перевернулся, когда я скатилась с края кровати и рухнула на пол с глухим стуком, отдавшимся болью в коленях, в локтях, в запястьях.

Холодный мраморный пол обжёг кожу. На секунду дыхание перехватило, а потом осознание накрыло, ледяное и всепоглощающее.

Я была обнажена.

Полностью.

Ни платья, ни белья, ничего, только эта чёртова простыня, которую я судорожно дёргала, пытаясь укрыться, пока руки тряслись так сильно, что ткань выскальзывала, не слушалась, а сердце колотилось в груди так яростно, что в ушах звенело, заглушая всё остальное.

Где я? Как я здесь оказалась? Кто это?

Воспоминания обрушились лавиной – беспорядочные, яркие и болезненные.

Флакон. Холодная жидкость на языке, сладкая и искрящаяся. Полная луна над головой, огромная и серебристая. Моё имя, произнесённое трижды. Пыльца, взорвавшаяся в воздухе, серебристо‑зелёная, светящаяся, окутавшая всех, кто дышал. Солдаты, падавшие один за другим, хватавшиеся за горло, лица синели, глаза выпучивались. Маркус, чьи последние слова были прокляты и полны ненависти.

Гори в аду.

А потом... руки. Невидимые, но ощутимые, властно сжавшие мои плечи. Дыхание у уха, горячее и пахнущее розами. Голос, бархатный и жестокий:

"Кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?"

Тьма, накрывшая с головой.

И теперь я здесь, в этой комнате, купавшейся в утреннем свете, роскошной и чужой, с фейри, сидевшим на краю кровати и смотревшим на меня с ленивым любопытством, точно я была диковинной игрушкой.

Он был голым.

Абсолютно, бесстыдно, и не пытался прикрыться, просто сидел, скрестив длинные ноги, опираясь локтем о колено, подперев подбородок ладонью, и улыбался, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием.

Тело его было высоким, жилистым, каждая мышца прорисована чётко под гладкой кожей, которая была не просто бледной – она светилась изнутри мягким зеленоватым сиянием, как листья, пропускающие солнечный свет. По груди, по рукам, по шее вились узоры – не татуировки, а что‑то более живое, будто лозы и шипы проросли под кожей и теперь обвивали его, темнея от тёмно‑зелёного до почти чёрного на изгибах. Они двигались, едва заметно, но двигались, точно дышали в такт с ним, и от этого зрелища желудок скрутило, а мороз пробежал по коже.

– Как приятно просыпаться от женских криков, – произнёс он задумчиво, и в словах слышалась насмешка, лёгкая и жестокая одновременно. – Они так освежают с утра. Лучше любого вина, честное слово.

Он потянулся к столику рядом с кроватью, взял бокал, стоявший там и наполненный чем‑то тёмно‑красным, почти чёрным, и сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от меня, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства.

Я попыталась отползти дальше, спиной уперлась в холодную стену за собой и натянула простынь выше, прикрывая грудь, хотя его глаза – серебристо‑зелёные, хищные, оценивающие – уже скользнули по мне, задержались на голых плечах, на изгибе шеи, на ключицах, и от этого взгляда дрожь пробежала снова.

– Где я?! – Голос сорвался, хриплый и испуганный, и я возненавидела себя за эту слабость, за дрожь, пробегавшую по телу, но не могла сдержать, не могла остановить. – Кто ты?!

Он наклонил голову, и русые волосы качнулись, поймали солнечный свет и заискрились золотом, будто обдумывая, стоит ли отвечать, а потом поставил бокал обратно и поднялся с кровати – плавно, изящно, каждое движение было воплощённой грацией, он двигался, как хищник, уверенный в своей силе, – и шагнул ближе.

Я прижалась к стене сильнее, но отступать было некуда, только холодный камень за спиной и этот фейри, приближавшийся неспешно и наслаждавшийся моим страхом.

Он присел на корточки передо мной, опустился до моего уровня, и его глаза заглянули в мои – так близко, что я видела, как серебро в них сплеталось с зелёным, как цвет переливался, менялся, гипнотизировал, тянул и не давал оторваться.

– Весенний Дворец, – произнёс он мягко, почти ласково, точно делился секретом. – Сердце моих владений. Мой дом последние две тысячи лет. Теперь и твой, дорогая Верена.

Пауза, усмешка стала шире, и я увидела, как на его шее узоры‑лозы зашевелились и потемнели, будто отреагировали на его эмоции.

– А я – Дориан Торнвейл. Король Шипов и Весны. Властитель Расцветающих Земель. Хранитель Вечного Сада. Тот, кого ты призвала, когда выпила мой дар и произнесла своё имя под моей луной.

Имя упало в тишину, тяжёлое и звучное, и от него по коже пробежала новая волна холода.

Король. Король Шипов. Тот, чей голос я слышала на поляне, чьи руки держали меня, чьё дыхание обжигало ухо.

– Морикай, – прорвалось из меня отчаянно, молитвой, криком о помощи. – Где он?! Что ты с ним сделал?!

Дориан выпрямился и поднялся, а взгляд метнулся куда‑то в сторону, к высоким окнам, за которыми виднелись верхушки деревьев, утопающих в цветах, точно вопрос не заслуживал серьёзного ответа.

– Понятия не имею, – произнёс он равнодушно, пожав плечами, и этот жест был таким небрежным, таким безразличным, что ярость вспыхнула где‑то под рёбрами. – Оставил на поляне. Среди мёртвых. Он был ранен, истекал кровью... – Пауза, взгляд вернулся ко мне, и усмешка тронула рот. – Если повезло – сдох быстро. Если нет... ну, кровопотеря – штука медленная и мучительная.

Нет. Нет, нет, нет.

Слово застряло в горле, не вышло, только ужас разлился ледяной волной, затопил лёгкие, не давая вдохнуть, и мир поплыл перед глазами, потерял чёткость.

Морикай. Мёртв. Я убила его. Призвала этого монстра, и он бросил Морикая умирать. Одного, в лесу, среди тел.

***

– Он был ранен, – прошептала я, и губы едва шевелились, голос пропал куда‑то, стал тонким и ломким. – Истекал кровью. Если ты его бросил там... Боги, если ты просто оставил его...