– Тогда он труп, – закончил Дориан спокойно, и в тоне не было ни капли сожаления, только лёгкая скука, будто обсуждал погоду. – Холодный, окоченевший, которого сейчас пожирают лесные твари. Впрочем, – он небрежно махнул рукой, – какая разница? Ты здесь. Моя. А он... больше не имеет значения.

Слёзы обожгли глаза, но я не дала им пролиться, просто сжала челюсти так сильно, что зубы заскрипели, а кулаки сомкнулись на простыне до побелевших костяшек.

Морикай мёртв. Из‑за меня. Я призвала этого монстра. Выпила проклятый эликсир. Произнесла имя. И он умер, пытаясь меня спасти.

Вина разъедала изнутри, тяжёлая и горькая, как яд, но под ней нарастало что‑то другое – ярость медленная, тлеющая, поднимавшаяся из самой глубины души.

– Что ты хочешь от меня? – выплюнула я, и слова зазвенели по комнате, полные ненависти. – Почему я здесь?!

Дориан усмехнулся, подошёл к высокому шкафу у стены, распахнул его и достал халат – длинный, из тёмно‑зелёного шёлка, расшитый золотыми нитями, – накинул на себя небрежно, не завязывая.

– Ты призвала меня, Верена, – произнёс он, оборачиваясь, и в словах зазвучала насмешка. – Выпила Слёзы Весны. Произнесла своё имя трижды под полной луной. Это древний ритуал, призыв о помощи, адресованный мне.

Он шагнул ближе, и я сжалась, но он не остановился, присел на корточки снова и заглянул в глаза.

– И я пришёл. Спас тебя. Убил твоих врагов. – Рука провела по моей щеке, и я дёрнулась, но он удержал, сжал подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Теперь ты должна мне. Жизнь за жизнь. Имя за спасение. По всем законам фейри ты моя, дорогая.

– Я не знала! – Слова сорвались на крике. – Не понимала! Там ничего не было написано про... про призыв! Только про силу! Что эликсир пробуждает магию! Некромантию! Я должна была получить её, а не... не призвать тебя!

Дориан усмехнулся, отпустил мой подбородок и выпрямился, отошёл к окну, встал спиной, глядя на сад.

– Эликсир работает, дорогая, – произнёс он мягко, и в голосе слышалась насмешка. – Пробуждает силу. Именно так, как обещано. Монахи не солгали.

Он обернулся через плечо, посмотрел на меня.

– Но для правильного пробуждения нужен ритуал. Наставник. Священное место. Защитные руны. Правильные слова в правильное время под правильной луной.

Пауза, усмешка стала шире.

– Незнание не освобождает от последствий, – оборвал он мягко, но непреклонно. – Ты сделала выбор. Теперь живёшь с последствиями.

Он отошёл к столику, взял бокал с тёмно‑красным вином и сделал медленный глоток, не отрывая глаз.

– Впрочем, – произнёс он задумчиво, – мы отвлеклись на болтовню. А я не люблю менять планы.

Он поставил бокал обратно, и глаза скользнули по мне – медленно, оценивающе, задержались на простыне, которую я судорожно прижимала к груди.

– Мы закончим то, на чём остановились. До того, как ты так неудачно назвала меня чужим именем.

Шаг ко мне, ещё один.

Сердце забилось яростнее, паника накатила удушающей волной.

– Не подходи, – прошипела я, прижимаясь к стене сильнее. – Не смей!

Он усмехнулся, присел на корточки передо мной снова, и рука потянулась к краю простыни.

– Смею, дорогая. Ты моя. По праву магии, по праву имени, по праву долга. Я могу делать с тобой всё, что пожелаю.

Он дёрнул за ткань.

Я вцепилась сильнее, но его хватка была крепче, он тянул, и простыня начала выскальзывать, обнажая плечо, грудь.

– НЕТ! – Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, ударила ладонью в грудь, но он даже не качнулся, просто поймал моё запястье и прижал к стене над головой.

Второе запястье последовало – он был быстрым, слишком быстрым, – и я оказалась придавлена к холодному мрамору, обе руки удерживались одной его ладонью, а простыня сползла, оставив меня беззащитной.

– Отпусти! – Я извивалась, пыталась вырваться, но он был сильнее, намного сильнее, и вес его тела навалился на меня, не давая двигаться. – НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

– Тихо, – прошептал он, и лицо его оказалось так близко, что я чувствовала дыхание на губах. – Борьба только возбуждает. Продолжай, если хочешь, чтобы это было... интереснее.

Свободная рука скользнула вниз, по моему боку, к бедру, и я закричала – отчаянно, громко, так, что горло саднило от звука.

– ПОМОГИТЕ! КТО‑НИБУДЬ!

Он тихо рассмеялся.

– Никто не придёт, милая. Это мой дворец, мои слуги. Они не посмеют вмешаться, даже если ты будешь кричать до хрипоты.

Он отпустил мои запястья и поднялся, давая секунду передышки.

Я воспользовалась ею.

Рванулась в сторону, схватила первое, что попалось под руку – тяжёлый подсвечник, серебряный, с острыми гранями, – и швырнула в него со всей силы, не целясь – просто чтобы остановить, отвлечь.

Он поймал одной рукой, даже не глядя.

– Антиквариат, – прокомментировал он, разглядывая. – Красивый, но не особо опасный.

Я схватила следующее – вазу с цветами – и метнула.

Он уклонился, ваза разбилась о стену, вода и розы рассыпались по полу.

– Теплее, – усмехнулся он и шагнул вперёд.

Я отступила, обогнула кровать, держась за столбик, и взгляд метнулся по комнате, ища выход, хоть что‑то.

Дверь заперта, но есть окно!

Высокие арочные окна виднелись справа – три огромных проёма с витражными стёклами, за которыми виднелся сад, залитый солнцем.

Первый этаж.

Дориан проследил за моим взглядом, и усмешка стала шире.

– Не вздумай, – произнёс он мягко, но в тоне прозвучало предупреждение. – Выпрыгнешь – поранишься. А я не люблю, когда мои игрушки ломаются раньше времени.

Я схватила керамический, тяжёлый кувшин и метнула не в него, а в окно.

Кувшин пробил стекло с оглушительным звоном, витраж взорвался разноцветными осколками, посыпавшимися внутрь и наружу, оставив зияющую дыру.

В комнату ворвался свежий, тёплый воздух, пахнущий цветами и травой.

Я побежала.

Не думая, просто двигаясь на инстинкте, прочь от него, от этой комнаты, от рук, что хотели взять то, что я не собиралась отдавать.

Сад окружал со всех сторон.

Не обычный сад, а что‑то из сказки, из лихорадочного сна, где всё было слишком – слишком яркое, слишком живое, слишком неправильное. Деревья поднимались выше любого собора, стволы толщиной с дом обвиты лозами, шевелившимися сами, без ветра, тянувшимися ко мне, когда я пробегала мимо. Цветы росли размером с мою голову – розы кроваво‑красные, лилии белые, как кость, что‑то фиолетовое, источавшее запах такой сладкий, такой густой, что от одного вдоха мир поплыл перед глазами, а голова закружилась.

Я бежала по дорожке из белого мрамора, петлявшей между клумб, и простыня развевалась за мной, цеплялась за ветви, за шипы, торчавшие из живых изгородей выше меня ростом, рвалась, оставляя клочки ткани на колючках, как жертвоприношения.

Запахи обрушивались волной за волной.

Розы – приторные, удушающие. Жасмин – сладкий до тошноты. Что‑то гнилое, исходившее от огромных цветов, росших в тени, – мухоловки размером с человека, лепестки их были усеяны мелкими зубами, а внутри виднелись останки – кости, крошечные черепа.

Желудок скрутило, но я бежала дальше.

Дорожка раздвоилась.

Я метнулась влево, в проход между двух живых стен из плюща, и он сомкнулся над головой зелёным сводом, превращая путь в туннель, где свет едва пробивался, а воздух был влажным, тяжёлым и пропитанным запахом земли и чего‑то цветущего.

Музыка донеслась откуда‑то справа.

Тонкая, почти неслышная – звук флейты, лёгкий и печальный, переплетался с переливами арфы, игравшей мелодию, которой я не знала, но от которой что‑то внутри сжималось, тянулось туда, хотелось остановиться и послушать.

Нет. Не останавливайся. Это ловушка.

Я свернула в другую сторону, прочь от музыки, и выбежала на широкую площадь, залитую солнцем.

Фонтан, огромный, стоял в центре, вода била вверх серебристыми струями, переливавшимися всеми цветами радуги на солнце, а в бассейне внизу плавали... существа. Не рыбы. У них были лица – детские, с огромными глазами без век, они смотрели на меня, раскрывали рты, полные острых зубов, и пели тонкими голосами что‑то, от чего мороз побежал по коже.