Он остановился в шаге от неё, и золотые глаза полыхнули презрением:

– А когда я велел придворной целительнице осмотреть тебя – иллюзия рассыпалась. Не было ни ребёнка, ни беременности. Только ложь и запрещённая магия.

Голос упал до ледяного шёпота:

– И когда я изгнал тебя из Летнего Двора – ты поклялась, что вернёшься и заберёшь всё, чем я дорожу.

Морриган замерла. Несколько секунд она просто стояла – тяжело дыша, костлявые плечи вздымались под мешковатым платьем.

Потом лицо исказилось. Ярость вспыхнула в мутных глазах – безумная, всепоглощающая.

– Я заслуживала этого трона! – завизжала она, и голос сорвался на визг. – Я любила тебя больше всего на свете! А ты выбрал корону вместо меня! Выгнал в Дикие Земли, словно… словно мусор!

Она ткнула костлявым пальцем в его сторону:

– Семьсот лет я ждала! Планировала! Копила силы в проклятых землях, где даже свет не доходит! Всё для того, чтобы вернуться и взять то, что принадлежит мне по праву!

Голос сорвался на истеричный крик:

– Я должна была стать твоей королевой! ТВОЕЙ!

Зал опустел.

Последние гости выбежали через боковые двери, давя друг друга в панике. Стража отступила к периметру – копья наготове, щиты подняты, образуя защитное кольцо на безопасном расстоянии. Командир стражи уже ждал сигнала к атаке, но не решался подойти ближе – тёмная магия клубилась вокруг Морриган слишком густо, слишком опасно.

Огонь полыхал по стенам. Гобелены превратились в горящие водопады, колонны трещали от жара, мрамор чернел и крошился. Дым застилал потолок густой пеленой, опускаясь ниже с каждой секундой. Гарь въедалась в горло, удушье сжимало лёгкие.

Где‑то наверху раздался звон разбитого стекла – Феларан пробил витраж огромного окна и вылетел прочь. Огненные крылья полыхали на фоне светлого неба, хвост тянулся шлейфом пламени. Крик птицы эхом прокатился по залу – торжествующий, свободный.

Оберон покачал головой. В золотых глазах промелькнуло холодное, отстранённое сочувствие – словно он смотрел на сломанную игрушку, на пережиток прошлого:

– Ты не любила меня, Морриган. Ты любила власть. – Голос стал тише, но каждое слово резало как клинок. – Ты хотела стать королевой, а не моей женой. Не моей парой. Не матерью моих детей.

Он шагнул назад, встав рядом со мной.

Рука нашла мою, сжала крепко. Тепло, надёжно, нерушимо.

– Поэтому я отказал тебе тогда, – сказал Оберон тихо, но так, что каждый присутствующий услышал.

Он поднял наши сцепленные руки, демонстрируя моё запястье с пульсирующей золотой меткой:

– Моё сердце принадлежит ей. Кейт моя истинная пара. Единственная женщина, которой я когда‑либо ставил метку претензии.

Голос окреп, зазвучал как клятва:

– Единственная, кого я выбираю. Единственная, кого я люблю.

Морриган замерла.

Несколько секунд она просто стояла – сгорбленная, обгоревшая, в мешковатом свадебном платье, окружённая огнём и дымом.

Потом её лицо исказилось яростью, безумием. Абсолютной, всепоглощающей ненависть.

Мутные глаза полыхнули чёрным пламенем – не фейри‑магией, а чем‑то древним, запретным, пропитанным проклятиями.

– Тогда, – прошипела она, и голос прозвучал как скрежет камня о камень, – если я не могу получить тебя…

Руки вскинулись над головой. Костлявые пальцы сложились в жесте, от которого воздух потемнел.

– …ЗНАЧИТ, НИКТО НЕ ПОЛУЧИТ!

Морриган завыла. Долго, безумно, нечеловечески.

И зал погрузился в ад.

С потолка взметнулись чёрные, плотные, живые тени. Они обрушились вниз, как цунами тьмы, пожирая солнечный свет, высасывая тепло из воздуха.

Температура рухнула. Дыхание превратилось в пар, холод вгрызся в кости, заставляя зубы стучать.

– Стража! – рявкнул Оберон. – Щиты! Укрыть королеву‑мать!

Солдаты сомкнули строй. Металл засветился золотистыми, пульсирующими, защитными рунами.

Тени врезались в них с пронзительным грохотом.

Звук был как удар молота об наковальню. Щиты треснули, руны дрогнули. Несколько стражников отлетели назад, врезаясь в колонны с хрустом ломающихся костей.

Морриган взмахнула рукой и тени, острые как бритвы, взвились снова. Они с визгом рассекли воздух, целясь в спины беззащитных.

Алистор рванулся вперёд и из его ладоней взорвался свет – ослепительный, чистый, режущий глаза. Он обрушился на тени сияющей стеной, отсекая их от Оберона, Элдрика, меня и королевы‑матери.

Жар ударил волной. Я зажмурилась, прикрывая лицо рукой.

Тьма зашипела, отступила, корчась как раненое животное.

– Думаешь, твой жалкий свет меня остановит, Лис? – прошипела Морриган, и голос её был полон яда. – Я пила из колодца Бездны! Моя магия древнее твоей!

Она взмахнула обеими руками – тени взвились вокруг неё ураганом. Холод усилился, стал нестерпимым. По полу побежал иней, воздух превратился в ледяные иглы, впивающиеся в кожу.

Алистор оскалился. Глаза полыхнули серебряным огнём.

– Тогда попробуй это, сука!

Он выбросил руки в стороны – и мир взорвался белым штормом.

Ведьма взвизгнула, выставляя щит из тьмы.

Свет врезался в барьер, взрыв сотряс зал, пол пошёл трещинами. Белое пламя полилось во все стороны, зацепив уцелевшие шторы, гобелены, деревянную обшивку стен.

Всё загорелось.

Магический огонь полз по стенам, пожирая ткань и дерево. Дым повалил с новой силой, густой, едкий, застилая видимость и наполняя лёгкие. Запах гари ударил в нос, глаза защипало до слёз.

– Боги! – заорал Элдрик, закашлявшись.

Он шагнул вперёд, прикрывая рот рукавом. Глаза полыхали изумрудами. Магия Лета клокотала под кожей, воздух вокруг него задрожал от жара.

Элдрик ударил ладонями в пол и летний огонь взорвался.

Золотое пламя взметнулось из трещин, окружая ведьму огненным кольцом. Языки пламени взвились на десятки футов, жар был невыносимым – металл плавился, камень трескался с громкими щелчками.

Я отступила, прикрывая лицо. Кожа горела, даже на расстоянии.

Морриган взвыла от ярости.

– Ты щенок! Я убью тебя! Я убью вас всех!

Тени обрушились на огонь. Пламя и тьма столкнулись – взрывы, искры, дым. Воздух разорвало на части.

– Элдрик! – рявкнул Алистор. – Слева! Бей слева!

Элдрик метнул волну золотого огня влево.

Алистор ударил справа – белый свет взорвался, сливаясь с пламенем брата Оберона.

Два потока магии слились воедино – золото и белизна, огонь и свет. Они обрушились на Морриган одновременно.

Ведьма взвизгнула, щит затрещал под напором.

– Недостаточно! – завизжала она. – Вы все недостаточно сильны!

Она взмахнула руками над головой.

Воздух задрожал и загудел. Пол затрясся так, что я едва удержалась на ногах. Температура рухнула ещё ниже – холод стал таким, что дыхание замерзало в лёгких.

Из теней начали подниматься фигуры.

Мертвецы.

Десятки мёртвых воинов – с пустыми глазницами, в изорванных доспехах, покрытых запекшейся кровью. Они поднимались из тьмы, словно из могил, с оружием в руках. У кого‑то не хватало челюсти, у кого‑то череп был проломлен, кто‑то волочил оторванную руку.

Запах разложения ударил в нос – сладковатый, тошнотворный, заставляющий желудок скрутиться.

– Боги милостивые… – выдохнула Элария.

Мертвецы двинулись на стражу.

Медленно, но неумолимо. Шаг за шагом. Пустые глазницы уставились на живых.

Оберон развернулся к командиру стражи:

– Уведите королеву‑мать как можно дальше! Немедленно! – Его взгляд метнулся ко мне. – И её тоже!

– Даже не думай, – огрызнулась я, вскакивая на ноги, несмотря на боль в рёбрах. – Это и моя война тоже. Не смей мне указывать!

Оберон открыл рот, чтобы возразить, но я шагнула вперёд, сжав кулаки. Золотая метка на моём запястье вспыхнула.

– Я остаюсь.

Он зарычал от ярости, но спорить было некогда.