Слова повторялись снова и снова, как молитва, как заклинание, что должно было вернуть её, но возвращало только эхо.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони глубже, прорезая плоть. Кровь потекла ручейками, капала на пол, смешиваясь с осколками.

– Я люблю тебя, – ещё тише, ещё безнадёжнее. – Боги… я люблю тебя…

Тело содрогнулось, и он согнулся пополам, лоб коснулся холодного мрамора. Руки обхватили голову, пальцы впились в волосы, словно пытаясь вырвать боль, что разъедала изнутри.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я видела, как по его шее скатилась одна‑единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже, блеснув в солнечном свете.

Одна слеза.

От того, кто никогда не плакал.

От короля, что правил огнём и летом, что сжигал врагов без колебаний, что носил корону как оружие.

А теперь рыдал на холодном полу, повторяя имя, что больше не вернётся.

– Кейт… – голос сломался в хрип. – Кейт, прошу… вернись…

Но никто не ответил.

Только солнце продолжало литься в окна, золотое и безразличное. Только слуги стояли неподвижно, не смея пошевелиться. Только тишина давила, густая и непроницаемая, как саван.

Стражник у стены шагнул вперёд, протянул руку, словно хотел помочь, поднять короля с пола.

Но остановился.

Отступил.

Потому что на лице Оберона, на том, что было видно сквозь золотые пряди волос, читалась такая боль, такое разрушение, что прикосновение казалось святотатством.

Словно к нему нельзя было притрагиваться.

Словно он должен был пережить это в одиночестве.

Оберон медленно поднял голову, и я увидела его лицо.

Губы дрожали, глаза покраснели, но слёз больше не было. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, что заменила весь свет, всю жизнь, что когда‑то горела в них.

Он посмотрел на место, где исчез портал. Смотрел долго, неотрывно, словно пытаясь силой воли вернуть её.

Но портала не было.

Только золотые искры, что догорали в воздухе.

– Я люблю тебя, – прошептал он последний раз, и голос был таким тихим, таким сломленным, что едва слышался. – Даже если ты меня… не любишь.

Последние слова провалились в тишину, растворились, исчезли.

Он медленно поднялся на ноги, шатаясь, словно раненый зверь. Ноги едва держали. Руки безвольно висели вдоль тела, кровь капала с пальцев на мрамор.

Посмотрел на слуг, на стражников, и лицо окаменело. Стало холодным, мёртвым, словно выбитая из камня маска.

– Уберите это, – произнёс он ровно, кивая на осколки и воду. – И никто… – голос дрогнул, но он сжал челюсть, – никто не смеет говорить о том, что видел.

Он обвёл взглядом замерших стражников у двери. Лицо – маска. Холодная, непроницаемая.

– И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.

Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.

Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.

Спина была прямой, плечи расправлены.

Но я видела.

Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.

Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.

***

Картинка в зеркале потемнела.

Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.

Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.

Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.

Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.

Запах… боги, запах.

Затхлость, плесень и что‑то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.

Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.

Но я едва это замечала.

Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.

Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.

Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.

– Оберон, – прошептала я в пустоту камеры, и голос сорвался в рыдание, захлёбывающееся и отчаянное. – Оберон, прости… это была не я… это была не я…

Слова застряли в горле, задушенные слезами, что не хотели останавливаться.

Я прижалась лбом к холодной поверхности зеркала, и всё тело затряслось мелко и судорожно, словно меня лихорадило.

Колени подогнулись, и я медленно сползла на пол, не отпуская рамы. Пальцы сжимали дерево так сильно, что кости заныли, но я не могла отпустить.

Не могла.

Потому что если отпущу, то потеряю последнюю связь с ним.

Я видела его лицо. Видела боль. Видела, как он стоял на коленях, как тянулся к ней, как рыдал.

Видела, как губы шевельнулись, произнося те слова, что разбили меня окончательно.

«Я люблю тебя».

Он сказал это.

Наконец‑то сказал.

И я слышала. Слышала каждое слово, каждую интонацию, каждый изгиб боли в его голосе.

– Я люблю тебя, – прошептала я в темноту камеры, и голос эхом отразился от каменных стен. – Я люблю тебя, Оберон… я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня… я тебя люблю… И я обещаю, что не сдамся. Что не сломаюсь. Что найду способ вернуться, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Я не знала, сколько прошло времени. Часы, дни, вечность.

Время в этой камере текло странно, вязко, словно мёд, что застывает на холоде. Секунды растягивались в минуты, минуты в часы, а может, наоборот – сжимались в одно бесконечное мгновение боли и отчаяния.

Не было окон. Не было солнца. Только тусклый свет от грибов по стенам, что просачивался сквозь решётку и отбрасывал длинные дрожащие тени на каменный пол.

Холод пробрался под кожу и засел в костях. Он исходил от зеркала – густой, древний, магический. Обвивался вокруг тела, сковывал движения, делал пальцы неповоротливыми и онемевшими.

Где‑то капала вода. Размеренно, монотонно. Каждая капля словно отсчитывала секунды, что оставались до того момента, когда Морриган вернётся и начнёт творить обещанные ужасы.

Три дня, – прошептал голос в голове. – Три дня до свадьбы. Три дня до того, как Оберон окажется здесь. Три дня до конца.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль вспыхнула острая и резкая, но я не разжала пальцы.

Боль была якорем, напоминанием, что я всё ещё жива. Что я всё ещё могу сопротивляться.

– Не сдамся, – прошептала я в темноту камеры, и голос прозвучал хрипло, сломанно, словно я не говорила целую вечность. – Не сдамся… клянусь…

Слова эхом отразились от стен и растворились в тишине.

Я медленно поднялась на ноги, опираясь на холодную каменную стену. Ноги дрожали, колени подгибались, но я заставила себя встать. Заставила себя двигаться.