Потому что если сдамся сейчас, если позволю отчаянию поглотить меня, то всё кончено.

– Нет, – прорычала я сквозь сжатые зубы. – Не позволю.

Я подошла к решётке и обхватила прутья окровавленными руками. Металл был ледяным, обжигающе холодным. Магия пульсировала в нём – древняя, тёмная, голодная.

Руны, выгравированные на прутьях, светились тусклым зелёным светом. Они шевелились, словно живые, ползли по металлу змеями, переплетались, образовывали узоры, на которые было больно смотреть.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть символы. Пытаясь понять, что они означают.

Видящая… я Видящая. Я вижу сквозь гламур, сквозь иллюзии, сквозь магию.

Так смотри, – приказала я себе. – Смотри и разбирайся.

Я сосредоточилась, заставила дыхание замедлиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мир вокруг заострился, стал чётче. Цвета потускнели, словно выцвели, а магия… магия вспыхнула ярко и ослепительно.

Руны на решётке полыхнули зелёным пламенем. Нити магии тянулись от них во все стороны – к стенам, к полу, к потолку, к зеркалу.

Паутина.

Огромная, сложная, безупречная паутина заклинаний, что опутывала всю камеру.

– Твою мать, – выдохнула я, и холодок пробежал по спине.

Это была не просто тюрьма. Это была ловушка, созданная кем‑то, кто знал, что делает. Кем‑то древним и могущественным.

Нити магии пульсировали в такт друг другу, словно живое существо. Каждая руна была узлом в этой паутине. Если вырвать один узел, остальные компенсируют. Если попытаться сломать прутья силой, магия ударит в ответ.

Я видела это. Чувствовала каждой клеткой.

Найди центр – разрушишь всё.

Я сосредоточилась, всматриваясь в переплетение нитей. Следила за каждой, прослеживала путь, искала источник.

И нашла.

Угол.

Дальний угол камеры, где стена встречалась с полом.

Там, в тени, почти незаметная, пульсировала руна. Она была меньше остальных, тусклее, словно выцветшая от времени. Но именно к ней стекались все главные нити паутины, прежде чем уйти дальше – к зеркалу, к решётке, к потолку.

Якорь.

Это была точка привязки всей структуры заклинания.

Если разрушить её…

Я отпустила решётку и бросилась к углу, падая на колени. Руки дрожали, когда я протянула их к руне.

Символ был выгравирован глубоко в камне, линии заполнены чем‑то тёмным – может, застывшей кровью, может, расплавленным металлом. Магия пульсировала в нём, словно сердцебиение.

Я прижала окровавленные ладони к руне.

Магия ударила мгновенно.

Боль взорвалась в руках, прошила запястья, поднялась по предплечьям. Холод и жар одновременно. Жжение и онемение.

Я вскрикнула, но не отдёрнула руки.

Держалась.

– Разрушься, – прошипела я сквозь боль, давя на руну изо всех сил. – Разрушься, проклятая!

Кровь потекла по линиям символа, заполняя углубления. Руна затрещала. Зелёный свет заколебался, замигал.

Нити паутины, что тянулись от неё, начали дрожать.

– Да! Давай!

Но паутина сопротивлялась.

Остальные руны на стенах и решётке вспыхнули ярче, компенсируя потерю. Магия хлестнула в ответ, ударила волной обжигающего холода.

Кожа на пальцах побелела, покрылась инеем. Боль стала невыносимой, прошила кости, заставила закричать.

Я отдёрнула руки и отшатнулась, прижимаясь спиной к стене. Тяжело дышала, глядя на свои ладони. Пальцы почти не двигались, онемели до локтей. Кровь застыла ледяными каплями на коже.

А руна в углу… медленно восстанавливалась. Трещины затягивались. Свет возвращался.

– Нет, – прохрипела я. – Нет, нет, нет…

Я попыталась встать, но ноги не держали. Упала обратно на колени.

Отчаяние накатило волной, тяжёлой и душной, сдавило горло, не дало дышать.

Не получится. Я не смогу. Магия слишком сильна.

Оберон…

Его лицо возникло перед глазами. Золотые глаза, полные боли. Руки, что тянулись ко мне, но не могли дотянуться.

Прости, – прошептала я мысленно. – Прости меня…

Слёзы хлынули потоком, жгли щёки, капали на окровавленные руки.

– Должен быть способ, – прошептала я в пустоту, и голос сорвался в рыдание. – Должен… пожалуйста…

***

И тут раздался смех.

Тихий, мелодичный, насмешливый.

Он эхом прокатился по камере, заполнил пространство, обвился вокруг меня, словно дым.

Я замерла, сердце подскочило к горлу.

Медленно подняла голову, оглядывая темноту.

– Кто здесь? – выдохнула я хрипло, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Покажись!

Смех повторился – звонкий, словно колокольчики на ветру.

– Ох, милая, – произнёс голос, мягкий и полный едва скрываемого веселья. – Ты так стараешься. Это восхитительно. И абсолютно бесполезно.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Скользил по стенам, перепрыгивал от угла к углу, наполнял камеру.

– Кто ты? – повторила я громче, сжимая кулаки, игнорируя боль в онемевших пальцах. – Где ты?!

– Где я? – голос протянул слово, смакуя. – Везде, нигде, в стенах, в твоей голове. Имеет ли это значение?

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Что тебе нужно?

– Что мне нужно? – голос рассмеялся снова. – Неправильный вопрос, дорогая. Правильный вопрос: что нужно тебе?

Я поднялась на ноги, пошатываясь, оперлась о стену. Ноги еле держали, мир плыл перед глазами, но я заставила себя стоять.

– Выбраться отсюда, – прорычала я. – И спасти Оберона.

– Ах, король, – голос протянул с издёвкой, но в нём прозвучало что‑то… нежное? Почти грустное. – Твой прекрасный сломленный король. Как романтично. Как трагично.

Вспыхнувшая в груди ярость, горячая и злая, прогнала слабость.

– Если ты здесь только для того, чтобы насмехаться, то заткнись и исчезни.

Голос цокнул языком с явным осуждением.

– Какая грубая. А я пытаюсь помочь тебе, между прочим.

Я замерла.

– Помочь?

– Конечно, – голос зазвучал мягче, почти ласково. – Ты хочешь выбраться. Хочешь спасти своего короля. Остановить ведьму. Я могу подсказать тебе как.

Сердце забилось быстрее, но я заставила себя не поддаваться надежде.

– За какую цену?

Голос рассмеялся довольно, одобрительно.

– Умница. Всегда спрашивай о цене.

Пауза. Тишина натянулась, как струна.

– Твоего первенца, – произнёс голос наконец, и слова упали в темноту камеры, словно камни в колодец.

Мир остановился.

Я замерла, уставившись в пустоту перед собой, и несколько секунд просто не могла дышать.

– Что? – выдохнула я наконец, и голос прозвучал странно – глухо, далеко, словно не мой.

– Твоего первенца, – повторил голос спокойно, словно обсуждал погоду. – Когда он или она родится, я приду и заберу дитя. Воспитаю, обучу, сделаю своим.

Что‑то взорвалось в груди. Не холод. Не страх.

Ярость.

Чистая, ослепительная, всепоглощающая ярость.

– Иди нахрен, – сказала я чётко, отчеканивая каждое слово.

Пауза.

Голос, кажется, опешил.

– Что?

– Я сказала, – я повернулась к стене, к темноте, к пустоте, откуда доносился шёпот, и каждое слово прозвучало, как удар стали, – иди… На… Хрен.

– Милая, ты не понимаешь…

– Я прекрасно понимаю, – перебила я сквозь зубы, и ярость вспыхнула в груди белым пламенем. – Ты хочешь украсть моего ребёнка. Моего будущего ребёнка, которого у меня даже нет, которого, может, никогда не будет, но ты хочешь забрать его, как какую‑то гребаную вещь!

– Это не кража, – голос стал холоднее. – Это сделка. Честная сделка.

– ЧЕСТНАЯ?! – Я рассмеялась – истерично, сломленно, и смех эхом отразился от стен. – Ты хочешь забрать у меня ребёнка и называешь это честным?!

– Ты получишь то, что хочешь, – продолжал голос рассудительно. – Свободу. Шанс добраться до Оберона. Шанс остановить ведьму. Всё, о чём просила.

– За цену, которую я НИКОГДА не заплачу! – выкрикнула я, и голос сорвался в крик. – Ты думаешь, я продам своего ребёнка? Моего ребёнка! Чтобы спасти себя?!

– Чтобы спасти Оберона, – поправил голос мягко.