В его глазах вспыхнула яркая, слепая, королевская ярость, и магия в нём дёрнулась, попыталась вырваться, разрушить цепи.

Руны вспыхнули ослепительно, и чары сна ударили снова – волной, подавляющей, заставляя его магию отступить и затухнуть.

Рован застонал, голова откинулась назад, ударилась о стену, и глаза начали закрываться снова.

– Нет! – выкрикнула я, и рука потянулась снова, заставила посмотреть на меня. – Не засыпай! Рован, держись! Не поддавайся!

Он боролся – видела это по напряжению в каждой мышце, по тому, как челюсть сжималась, как зубы скрипели, – пытаясь остаться в сознании, не дать чарам затащить обратно. Но видать эта черная магия была сильнее его воли.

Веки приоткрылись – с огромным трудом, и взгляд снова нашёл моё лицо.

– Мейв, – выдавил он, и каждое слово давалось с усилием.

– НЕТ! – закричала я, и крик разорвал тишину, отразился от стен сотней голосов. – РОВАН!

Я рванула прутья, тянула изо всех сил, до боли в мышцах, до онемения в пальцах, но железо не поддавалось, держало крепче любых оков.

– ПРОСНИСЬ! – голос сорвался, стал хриплым, отчаянным. – НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ОСТАВЛЯТЬ МЕНЯ!

Но он не двигался. Не отвечал.

Голова безвольно свисала, подбородок коснулся груди, рыжие волосы закрыли лицо.

Я опустилась на колени, и рука нашла его ладонь – крепко, отчаянно, не отпуская, – но она была безвольной, и больше не отвечала на прикосновение.

– Рован, потерпи, – прошептала я, и голос дрожал и ломался. – Прошу, потерпи. Я найду ключи. Найду способ освободить тебя. Вернусь. Обещаю. Вытащу тебя отсюда. Не сдавайся. Слышишь? Держись. Я вернусь за тобой.

Слёзы капали на пол. Тишина пещеры давила, окутывала, и только треск догорающих факелов нарушал её, только моё рваное дыхание отдавалось эхом от стен.

Я сжала его ладонь ещё крепче, впилась пальцами, отказываясь отпускать, отказываясь уходить без него.

Найду способ. Обязательно найду.

– Как трогательно.

Кровь застыла в венах. За спиной раздался низкий, довольный, триумфальный смех, который прокатился по пещере, отразился от стен, вернулся искажённым, многократно усиленным.

Я медленно обернулась, не в силах дышать.

Рианна стояла на ступенях – высокая, величественная, окружённая светом десятков факелов, что делали её похожей не на женщину, а на само воплощение тёмной, древней магии.

Волосы распущены, струились чёрными волнами, переливались в огне, будто живые змеи. Платье облегало каждый изгиб – чёрное, расшитое серебряными рунами, что пульсировали, светились в такт её дыханию. Глаза горели изнутри – ледяным, нечеловеческим синим пламенем.

Она улыбалась. Нежно. Почти по‑матерински. Но с безумной одержимостью.

– Наконец‑то, – произнесла она мягко. – Я рада, что ты узнала правду. Да, таким нетривиальным способом, но всё же. Маски сброшены. Ритуал начнётся раньше, чем я планировала.

Рианна смотрела на меня долго, и в глазах плескалось что‑то тёплое, почти нежное, смешанное с торжеством охотника, что загнал добычу в угол.

Она спустилась с последней ступени, и каждый её шаг был размеренным, изящным, точно она двигалась в танце, известном только ей.

– Знаешь, что самое неприятное в нашей сущности, Мейв? – произнесла она задумчиво, и тон был мягким, почти доверительным, будто мы просто беседовали за чаем, а не стояли в подземелье, окружённые клетками с умирающими мужчинами. – Самое болезненное, что приходится принять каждой лианан ши рано или поздно?

Она остановилась в нескольких шагах, сложила руки перед собой, и поза была почти смиренной, печальной.

– Наша магия несовершенна. Наш контроль над мужчинами – временен. Как бы сильно мы ни одурманивали их, как бы глубоко ни погружали в зависимость, приходит момент, когда они вырываются. Становятся нечувствительны к нашим чарам. И тогда видят правду. Видят нас такими, какие мы есть на самом деле.

В словах появилась горечь, древняя, как сама она.

– Это случается, когда новая жизнь зарождается в утробе одной из нас.

Она шагнула ближе, и руны на платье вспыхнули ярче.

– В момент зачатия магия перестраивается. Вся сила уходит на защиту новой жизни, на её питание и рост. И мужчина, что дал семя, освобождается. К нему возвращается воля. Разум. Он начинает видеть, помнить, понимать, что мы с ним делали все эти месяцы или годы.

Рианна остановилась, и лицо стало задумчивым.

– Но это нормально. Мы научились жить с этим. Приняли как данность. Потому что есть несколько месяцев, пока беременность только началась, пока ребёнок ещё слаб, пока магия не перестроилась полностью. В эти месяцы мужчина всё ещё податлив. Всё ещё находится под остаточным влиянием. Этого времени достаточно, чтобы убедить его. Подготовить. Заставить поверить, что жертва – это честь, благословение, высшая цель.

Улыбка тронула губы – стылая, довольная.

– И когда приходит время, он сам шагает на алтарь. Добровольно. С гордостью. Думая, что совершает великое дело.

Она сделала паузу, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение.

– Но есть одно исключение. Одна слабость в нашей природе, что встречается редко, но метко бьёт, когда случается.

Взгляд скользнул на Рована, что лежал без сознания в клетке за моей спиной, потом вернулся ко мне.

– Когда лианан ши отдаёт душу. По глупости, по слабости, по той жалкой, постыдной привязанности, что люди называют любовью.

Рианна наклонила голову, изучая меня с любопытством учёного, разглядывающего редкий экземпляр.

– Отдать душу мужчине значит потерять над ним власть. Полностью. Навсегда. Такая связь проявляется особым знаком – меткой, что ставится в момент, когда душа переходит от одного к другому.

Она шагнула вплотную, и пальцы коснулись моего подбородка, подняли лицо, заставили смотреть в её горящие синим пламенем глаза.

– И твой король носит такую метку. На весьма... интересном месте, кстати. – Улыбка стала шире, в ней мелькнула насмешка. – Впервые вижу, чтобы метили так изобретательно. Обычно метка появляется в области сердца, на запястье, изредка – на шее. Но ты, похоже, решила проявить креативность.

Она отпустила мой подбородок, отступила на шаг.

– Не суть. Важно другое. Когда мужчина получает метку души лианан ши, он становится полностью свободен от её магии. Наши чары на него больше не действуют. Совсем. Он волен в своих действиях, в мыслях, в чувствах. Видит нас без пелены, без иллюзий, что мы обычно создаём.

Рианна сложила руки на груди, и в позе была торжествующая уверенность.

– Именно поэтому такие мужчины – самые опасные. Они не поддаются контролю. Не подчиняются приказам. Не идут добровольно на алтарь, как остальные. Они сопротивляются. Борются. Пытаются увести ту, что пометила их.

Взгляд снова скользнул на Рована.

Слова падали, как удары молота, разбивая что‑то внутри меня на осколки.

Но следующие слова ударили ещё больнее.

– И ты, дочь моя, – продолжила Рианна мягко, почти нежно, – отдала ему душу. Поставила метку. Открылась полностью, без остатка, как делают только самые глупые, самые слабые из нашего рода.

Она протянула руку, коснулась моего живота – легко, почти невесомо, но прикосновение обожгло сквозь ткань платья.

– И теперь носишь плод этой слабости.

Мир остановился.

Сердце пропустило удар. Два... Три….

– Что? – слово вырвалось хрипло, беззвучно.

Рианна улыбнулась – торжествующе, и в улыбке была жестокая нежность.

– Самайн творит чудеса, не правда ли? – Улыбка стала шире, в ней мелькнула насмешка. – Ты беременна, Мейв. Не знала? Не чувствовала, как жизнь зарождается внутри?

Рука всё ещё лежала на моём животе, и магия просочилась сквозь пальцы – тёплая, исследующая, находящая то, чего я не замечала, не хотела замечать.

– Совсем крошечная искорка жизни. Но достаточная, чтобы всё изменить.