Но он улыбался.

Лежал в собственной крови и нечистотах, весь в ранах и синяках, – и улыбался. Блаженно, восторженно, точно испытывал величайшее счастье в жизни.

Следующая клетка – мужчина сидел, прислонившись к стене. Моложе первого, но такой же истощённый. Кожа землистого цвета, губы потрескались, глаза запали. Руки скованы над головой, и он тянулся к прутьям, царапал ими камень, оставляя кровавые полосы, и при этом смеялся – тихо, безумно, захлёбываясь.

– Она придёт... она обещала... скоро придёт и даст мне... даст...

Бормотал снова и снова, как мантру.

В третьей клетке мужчина скулил – высоко, жалобно, по‑собачьи, – и тёрся о прутья, пытаясь дотянуться до чего‑то за ними.

Четвёртый спал, но даже во сне лицо было искажено – то ли болью, то ли наслаждением, губы шевелились, выговаривая имя снова и снова.

Пятый стоял на коленях, раскачиваясь, и пел – хрипло, сломанным голосом, на языке, которого я не знала, но который звучал как молитва или заклинание.

Дальше – больше клеток. Больше мужчин.

Разной степени истощённости.

Одни ещё держались, сохраняли остатки силы, человечности. Другие уже превратились в оболочки, пустые, безумные, что жили только ожиданием следующего прикосновения, следующей капли внимания, за которую отдавали себя целиком.

Вонь стояла невыносимая. Запах смерти, что ещё не пришла, но уже висела в воздухе, ждала своего часа.

Я стояла на последней ступени, и всё внутри меня кричало, билось, требовало развернуться и бежать. Но ноги не слушались. Я искала его.

Янтарные глаза. Рыжие волосы. Широкие плечи.

Рован, где ты? Прошу, будь здесь. Или не будь. Богиня, не знаю, чего хочу больше.

Я двинулась вдоль клеток – медленно, вглядываясь в каждую, в каждое лицо, и руки тряслись так сильно, что отключенный фонарик дрожал.

Первые пять – не он.

Десять – не он.

Пятнадцать.

Может, его нет. Может, Аойф ошиблась.

Надежда и отчаяние боролись в груди, разрывая на части.

Двадцатая клетка.

Я подняла фонарик.

И увидела.

Рован.

***

Он лежал на спине по центру клетки, раскинувшись на холодном каменном полу, словно упал и больше не поднимался. Руки были скованы светящимися цепями – длинными, что тянулись от запястий к стене, покрытыми рунами, которые мерцали тускло‑зелёным, пульсировали в такт чему‑то невидимому. Запястья окровавлены в тех местах, где магия непосредственно соприкасалась с кожей, въедалась в плоть, оставляя глубокие, воспалённые ожоги, из которых медленно сочилась кровь.

Рубашка была цела, но измята, испачкана грязью, кровью и чем‑то ещё, что я не хотела опознавать. На груди виднелись несколько неглубоких порезов – рваных, неровных, будто его переносили сюда не слишком аккуратно, волокли, роняли, поднимали снова. Синяки расползались по скуле, по оголённому плечу, где ткань разошлась – свежие, тёмно‑фиолетовые, болезненные даже на вид.

Лицо было бледным, восковым в свете факелов, и скулы выступили чуть резче, чем я помнила, обозначились под кожей острее. Щетина заросла неровно за эти дни – не длинная борода, но достаточно густая, чтобы изменить черты, сделать их жёстче, старше, измождённее.

Но он дышал.

Грудь медленно поднималась и опускалась.

Слёзы хлынули прежде, чем я успела их остановить – горячие, жгучие, затуманили зрение, покатились по щекам.

– Рован, – вырвалось с губ, и голос сломался, задрожал, превратился в хрип. – Рован, это я. Мейв. Я здесь. Слышишь меня?

Он не пошевелился.

Голова склонена, волосы закрывали лицо грязными спутанными прядями.

Я бросилась к клетке, схватилась за прутья – шершавые, ледяные, покрытые ржавчиной, что впивалась в ладони, – потрясла изо всех сил.

– Рован! – громче, отчаяннее, и голос сорвался на крик. – Пожалуйста, открой глаза! Это я!

Железо звякнуло, но не поддалось.

Руки задрожали, пальцы побелели от напряжения, когда я тянула, пыталась разогнуть прутья, но они не двигались, не поддавались.

– Рован, прошу! – Слёзы текли сильнее, голос ломался на каждом слове. – Посмотри на меня! Скажи что‑нибудь!

Я опустилась на колени перед клеткой, и руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, впиться ногтями в ладони до боли, чтобы совладать с истерикой. Протянула правую руку между прутьями – медленно, осторожно. Пока плечо не упёрлось в железо, пока металл не обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья, но я дотянулась, пальцы скользнули по студёному каменному полу, потом коснулись его ладони.

Она лежала раскрытой, безвольной, и кожа под моими пальцами была горячей – слишком горячей, лихорадочной, будто внутри бушевал огонь, что медленно сжигал его изнутри.

– Рован, – прошептала я, и голос дрогнул, едва держался. – Это я, Мейв. Прошу, проснись.

Связь в груди дёрнулась – слабо, как натянутая струна, готовая порваться, – но отозвалась. Впервые за дни я почувствовала её живой, пульсирующей, и золото потекло из моих пальцев тонкой нитью, обвило его руку, проникло в кожу, нашло ту часть его магии, что всё ещё была связана со мной.

Слышишь? Я здесь. Вернись ко мне. Прошу. Вернись.

Я сжала его ладонь – крепко, отчаянно, вплела пальцы в его, и держала, не отпуская, вкладывая в прикосновение всё – мольбу, надежду, любовь, что я боялась признать даже себе.

Не оставляй меня. Не сейчас.

Секунда. Вторая. Десять.

Время растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, сквозь которую невозможно пробраться.

Ничего.

Потом его пальцы дрогнули.

Едва заметно – подёрнулись, будто во сне, когда тело реагирует на что‑то, чего разум ещё не осознаёт.

Я замерла. Дыхание застряло где‑то между горлом и грудью.

– Рован? – прошептала так тихо, что едва сама услышала.

Его пальцы медленно – мучительно медленно, точно преодолевая непреодолимое сопротивление, – начали сжиматься. Обхватили мою руку. Слабо, неуверенно, но держали.

Сердце забилось так сильно, что стало больно, отдалось в висках, в запястьях, во всём теле.

– Да, – выдохнула я, и слёзы полились сильнее. – Да, вот так. Я здесь. Держи меня. Не отпускай.

Прошло ещё долгое мгновение – бесконечное, растянутое, полное такого напряжённого ожидания, что казалось, воздух сгустился, стал осязаемым. И его веки затрепетали – сначала слабо, потом сильнее, борясь с чарами, что тянули его обратно в забытье.

Приоткрылись – совсем немного, сквозь щель проглядывало золото радужки, мутное, затуманенное.

Потом шире.

Янтарные глаза открылись полностью – медленно, тяжело, будто каждая секунда стоила невероятных усилий, – и смотрели на меня сквозь пелену, что не хотела отпускать.

Он моргнул. Раз. Другой. Пытаясь прояснить взгляд, сфокусироваться, прорваться сквозь морок.

Рыжие волосы упали на лоб, закрыли половину лица, и он тряхнул головой – слабо, неуверенно, – пытаясь их смахнуть.

Кадык дёрнулся, когда он сглотнул – тяжело, болезненно, точно горло пересохло, и каждое движение причиняло боль.

– Мейв? – прошептал он, и голос был хриплым, надломленным, но в нём было узнавание. – Это... ты?

– Я, – подтвердила я, и голос сломался. – Это я.

Он смотрел на меня долго, непонимающе, пока взгляд не скользнул ниже – на наши сплетённые руки, на прутья клетки, что разделяли нас.

И понимание накатило волной.

Глаза расширились. Лицо исказилось – шок, ярость, ужас, всё вместе.

Он дёрнулся вперёд – инстинктивно, резко, пытаясь дотянуться до меня, обнять, защитить, – и цепи натянулись, звякнули, остановили его, впились глубже в израненные запястья. Руны на них вспыхнули ярче, и магия обожгла, заставила выгнуться от боли.

Его взгляд метнулся наверх, проследил за цепями до того места, где они крепились к стене – светящимися кольцами, покрытыми рунами.

Потом вернулся на запястья. На кровь. На ожоги.

– Что за... – Голос оборвался, стал жёстче, злее. – Какого демона я здесь делаю?! Кто посмел... кто осмелился приковать меня?!