Я замер.

Не ожидал этого вопроса. Не сейчас.

– Это не важно, – начал я, но она перебила:

– Важно. – Не отступала, не отводила взгляд. – Если я должна найти способ снять проклятие, мне нужно знать его природу. Источник. Мотив того, кто наложил. Всё связано. Ты же знаешь это.

Проклятие.

Она права. Конечно, она права.

Но говорить об этом... вскрывать старые раны...

Я отступил на шаг, убрал руку с книги.

– Хорошо, – выдохнул я. – Но не здесь. Пойдём.

Я развернулся, пошёл к окну в дальнем конце библиотеки – широкому, с видом на мёртвый лес. Она последовала, тихо, осторожно, будто боялась спугнуть момент.

Мы остановились у окна. Сумерки сгущались. Небо – серо‑фиолетовое, тяжёлое.

Я сложил руки на груди, не глядя на неё.

– Проклятие наложил король Двора Тьмы, – начал я ровно, почти безразлично. Ложь, конечно. Внутри всё сжималось от воспоминаний. – На меня и моё войско. Всех, кто служил под моим командованием. Сорок три существа. Кориан был одним из них.

Она молчала, слушала.

Я продолжил:

– Мы были его лучшими воинами. Карателями. Теми, кто выполнял приказы без вопросов. Пытали врагов. Уничтожали непокорных. Я был... эффективен. Слишком эффективен. Он ценил это.

Горечь поднялась в горле, едкая, знакомая.

– Пока я не отказался.

– От чего? – Она спросила тихо, но настойчиво.

Я повернулся, посмотрел на неё. В сумерках её лицо казалось бледным, почти призрачным.

– От приказа. – Слова вышли резче, чем хотелось. – Он приказал мне стереть деревню с лица земли. Всех. Женщин. Детей. Стариков. Без разбора. Потому что один житель помог Двору Света.

Глаза расширились.

– И ты...

– Отказался. – Я горько усмехнулся. – Впервые за столетия службы. Сказал "нет". Развернулся и ушёл. Перешёл на сторону Двора Света. Вместе со своим войском.

– Почему? – Вопрос прозвучал удивлённо. – Почему тогда? После стольких лет?

Я отвернулся обратно к окну.

Почему?

Хороший вопрос. Спрашивал себя тысячу раз.

– Сам не понимаю, – признался я тихо. – Может, устал. Может, увидел в глазах этой девочки – не старше шести – то, что когда‑то было во мне. До того, как я стал оружием. До того, как научился не чувствовать.

Молчание. Долгое.

– Король не простил, – продолжил я. – Уязвлённая гордость. Предательство лучшего воина. Он не мог этого вынести. Поэтому наложил проклятие. На меня и всех, кто последовал за мной. Превращение в камень. Медленное, болезненное, необратимое.

Слова сорвались на последнем.

Я сжал кулаки, заставил себя продолжить:

– Мы пытались снять его. Искали магов, целителей. Ничего не работало. Один за другим мои люди превращались. Каменели. Умирали, не умирая. Кориан... – я замолчал, глотнул. – Кориан был последним, кроме меня. Теперь остался только я.

Тишина легла тяжёлым пологом.

Потом она заговорила, мягко, почти нежно:

– Ты спас их тогда. Ту деревню. Это того стоило?

Я повернулся резко, уставился на неё.

Стоило ли?

Сорок три жизни за сотню. Вечность в камне за один момент милосердия.

– Не могу сказать, – выдохнул я честно. – Спроси меня снова, когда я окаменею полностью.

Верена шагнула ближе, и в глазах горела решимость, смешанная с болью.

– Не окаменеешь, – сказала она, и в голосе была не просьба, не надежда – приказ . Твёрдый, непреклонный, как будто она имела власть над самой смертью. – Потому что я найду способ! Обещаю!

И что‑то в том, как она произнесла это – с такой яростной уверенностью, будто уже видела будущее, где я выжил, – заставило меня почти поверить.

Что‑то сжалось в груди – жар, острый, почти болезненный.

Глупая. Наивная. Как она может обещать то, чего не знает?

Но я хотел верить. Боги, как я хотел!

– Верена...

– Нет. – Она подняла руку, останавливая меня. – Не говори, что это невозможно. Ты спас меня, когда я горела. Когда всё было кончено. Ты дал мне шанс. Теперь моя очередь.

Стояла так близко. Слишком близко. Я чувствовал тепло её тела, запах – слабый, травяной, с оттенком дыма, въевшегося в кожу.

Моя рука двинулась сама, потянулась к её лицу, но я остановился на полпути, сжал пальцы в кулак, отступил на шаг.

Нет! Не смей!

Она инструмент. Средство. Не более.

Не привязывайся. Не надейся.

– Иди отдохни, – сказал я хрипло, отводя взгляд. – Я принесу еду. Завтра продолжим.

Развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа.

Но на пороге услышал шорох – шаги, удаляющиеся в противоположную сторону, обратно к столу с книгами.

Обернулся.

Верена уже сидела, склонившись над очередным томом, пальцы скользили по страницам, лицо освещалось тусклым светом свечей.

Упрямая. До невозможности, до безумия упрямая – и что‑то в этом было прекрасным. Опасным. Притягательным, как пламя, которое обещает сжечь, но ты всё равно тянешь к нему руки, потому что холод внутри невыносимее ожогов.

Я хмыкнул – коротко, почти беззвучно, – и качнул головой.

Безнадёжная.

Но уголок рта предательски дёрнулся вверх – почти улыбка, которую я быстро стёр.

Развернулся и ушёл, оставляя её наедине с книгами.

Шаги гулкие, усталые.

А в груди – огонь, яростный и голодный, который не должен был быть там, который я похоронил столетия назад вместе с правом чувствовать что‑то, кроме боли и пустоты. Но он горел. Жёг. Разрастался с каждым её упрямым взглядом, с каждым обещанием, которое она не сможет сдержать.

И я позволил ему гореть.

Потому что это было лучше, чем ничего.

Неделя.

Целую проклятую неделю я провела, зарывшись в книги, читая до тех пор, пока буквы не начинали плясать перед глазами, сливаясь в бессмысленные символы.

Морикай и я почти не пересекались за эти дни.

Я просыпалась на рассвете – он уже оставлял еду у двери кельи, тёплую, свежую, но сам не входил, не ждал, не говорил ни слова. Просто исчезал, будто призрак, что заботится издалека, не желая быть замеченным.

Я спускалась в библиотеку, погружалась в чтение, и часами не поднимала головы.

И только потом он появлялся.

Не всегда. Не каждый день. Но когда появлялся – садился напротив, за тот же стол, где я работала, открывал свою книгу и просто... сидел.

Молча, не глядя на меня. Устремившись в пространство между страниц, в мысли, которыми не делился.

Мы почти не разговаривали.

Иногда я поднимала взгляд – украдкой, быстро, надеясь, что он не заметит, – и смотрела.

На профиль, резкий, освещённый тусклым светом свечей. На руки, что держали книгу, покрытые шрамами, способные убивать, но сейчас такие... спокойные. На крылья, сложенные за спиной, живое крыло подрагивало иногда, перья шевелились, будто отзываясь на невидимый ветер.

И что‑то странное шевелилось в груди – тёплое, непрошенное, непонятное.

Я не чувствовала себя одинокой, когда он был рядом.

Не чувствовала страха, что он набросится, использует, причинит вред.

Просто... защищённость.

Будто его присутствие (молчаливое, отстранённое) было щитом между мной и пустотой этого места, между отчаянием, что грызло, и надеждой, которую я пыталась не терять.

Странно, тревожно, неправильно.

Он фейри. Проклятый. Тот, кто использует тебя.

Не привыкай. Не привязывайся.

Но когда он вставал, собирал книги и уходил, не сказав ни слова, в душе... тосковало.

По его присутствию. По тишине, что была не пустой, а наполненной чем‑то общим.

Я каждый раз отгоняла эту мысль, уходила обратно с головой в тома, но она возвращалась, упрямая и настойчивая.

***

А ещё я видела, как он летал.

Тайно. Украдкой. По ночам, когда думал, что я сплю.

Но я не спала.

Первый раз я проснулась от звука – тихого, ритмичного, похожего на взмахи огромных крыльев, что резали воздух. Поднялась, подошла к узкому окну кельи, выглянула.