Бёдра прижались ко мне – я чувствовала его возбуждение через ткань брюк. Твёрдое. Реальное. Требующее.

– Но не буду, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в словах звучала ярость.

Он замер, дрожа – каждая мышца напряжена до предела, на грани срыва.

Секунда. Две. Три.

Потом резко оттолкнулся, сел.

Провёл обеими руками по лицу, по волосам – жест взъерошенный, почти отчаянный.

Пальцы всё ещё влажные – я видела, как они блестят, оставляя следы на его лице, в волосах.

Мой запах. На нём.

Несколько секунд просто сидел, отвернувшись, плечи напряжены, спина прямая, дыхание тяжёлое, прерывистое.

Потом встал с кровати – резко, почти рывком, будто боялся остаться, вернуться, закончить то, что начал.

Цепи на моих запястьях растаяли – исчезли, превратились в холодный пар.

Я села медленно, потирая запястья дрожащими руками, глядя на него.

Он стоял у камина, спиной ко мне, опёршись ладонями о каминную полку, склонив голову.

Плечи напряжены, поднимаются и опускаются резко, тяжело.

– Метка завершена, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос жёсткий, собранный, но дрожащий, ломающийся на краях. – Четвёртая из семи.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Три ночи осталось, Элиза. – Интонация стала тише, но не менее властной. – Три ночи до того, как ты станешь моей навсегда.

Он обернулся – медленно, с трудом.

В глазах плескалось что-то тёмное, голодное, едва сдерживаемое.

– А пока… – Усмехнулся – с трудом, через силу. – Удачи в игре с Вереной. Она тебе понадобится.

Мир начал растворяться – стены, камин, он сам.

– И Элиза? – Последний шёпот прозвучал прямо в ухо, хотя его уже не было рядом.

Пауза.

– В следующий раз, – голос стал темнее, обещающим, – я не остановлюсь.

Ещё тише:

– Ты будешь моей. Полностью.

Тьма поглотила всё.

Я проснулась с криком – резко, задыхаясь, вцепившись в простыни так сильно, что ткань порвалась под пальцами.

Комната в Весеннем Дворе. Рассвет за окном, розовато-золотой, проникающий сквозь прозрачные занавески.

Реальность.

Но тело помнило. Всё.

Между бёдер – влажность. Реальная. Физическая. Предательская.

От сна. От его прикосновений. От того, как он рисовал метку. От того, как я не сопротивлялась в конце.

Сдалась.

Рука метнулась к бедру – нащупала через тонкую ткань ночной рубашки.

Чувствовала.

Новую метку.

Четвёртую.

Медленно, дрожащими руками подняла край рубашки.

Посмотрела.

Серебристый узор инея опоясывал внутреннюю сторону бедра – высоко, интимно, изящно, как кружево из замёрзшей воды. Тонкие линии переплетались, образуя сложный орнамент, что светился тускло в утреннем свете.

Я провела пальцами по узору – осторожно, едва касаясь.

Метка вспыхнула ярче под прикосновением, отозвалась волной тепла, что прокатилась вверх, заставляя задохнуться, сжаться внутри.

Резко убрала руку, опустила рубашку.

Обхватила себя руками, сжалась в комок.

Четыре метки.

Три ночи осталось.

И тело уже не сопротивляется.

Я проигрываю эту войну. С каждой ночью. С каждой меткой.

Скоро не останется ничего, кроме желания, что я не могу контролировать.

Дверь приоткрылась тихо – осторожно, будто боялись разбудить.

Мирелла заглянула, увидела, что я не сплю.

– Леди Элли, – голос мягкий, сочувствующий. – Доброе утро.

Она вошла, неся поднос с едой – фрукты, хлеб, мёд, кувшин с водой.

Поставила на столик у окна, обернулась.

Взгляд скользнул по мне – по растрёпанным волосам, бледному лицу, дрожащим рукам.

Что-то мелькнуло в её карих глазах – понимание? сочувствие?

– Плохо спали? – спросила она тихо, подходя ближе.

Я кивнула молча, не в силах говорить.

Мирелла присела на край кровати, взяла мою руку – тепло, по-матерински.

– Знаю, – прошептала она. – Сны в этом Дворе бывают… яркими. Особенно для тех, кто несёт метки.

Сжала мою руку крепче.

– Но день начался, Леди Элли. И сегодня… – Пауза. – Сегодня начинается игра.

Желудок сжался.

– Леди Шипов ждёт вас в тронном зале. – Мирелла встала, прошла к шкафу. – Нужно одеться. Привести вас в порядок.

***

Платье было из тонкого шёлка – цвета слоновой кости, почти белое, с лёгким перламутровым отливом. Лёгкое, струящееся, почти невесомое на ощупь. Покрой простой – без корсета, без турнюра, без лишних украшений. Просто ткань, что обнимала тело мягко, подчёркивая естественные изгибы, не сковывая движений.

Рукава фонариком, из полупрозрачной органзы. Декольте не глубокое, но открывало ключицы – и метку на одной из них, что светилась серебром сквозь тонкую ткань.

Юбка длинная, в пол, летящая – просто лёгкие волны ткани, что шелестела при каждом шаге.

Никаких украшений. Никаких драгоценностей.

Только платье. И кожа. И метки, что невозможно скрыть полностью.

Мирелла уложила волосы – не сложной причёской, просто распустила, расчесала до блеска, дала им свободно падать волнами на плечи и спину. Несколько тонких прядей у лица заплела – едва заметно, изящно – и вплела в них мелкие белые цветы.

Обувь – туфли из мягкой кожи на небольшом каблучке. Простые, удобные, почти незаметные под длинной юбкой.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя.

Не невеста. Не королева. Не воительница.

Просто… девушка.

Юная, хрупкая, почти невинная на вид.

Но в глазах – что-то другое. Усталость. Решимость. Страх, смешанный с чем-то тёмным, что я боялась назвать.

– Вы прекрасны, Леди Элли, – сказала Мирелла тихо, стоя за моей спиной. – Простота подчёркивает то, что внутри. Силу. Волю.

Она положила руки на мои плечи – осторожно, тепло.

– Помните, что я говорила вчера. Слушайте не слова. Слушайте то, что между слов. – Голос стал тише. – И не принимайте ничего, что вам предложат. Ни еды. Ни питья. Ни подарков.

Я кивнула, горло сжалось.

– И ещё… – Мирелла наклонилась ближе, голос упал до шёпота. – Не верьте ничему, что увидите сегодня. Весенний Двор – мастер иллюзий. Здесь правда и ложь танцуют вместе, и не разобрать, где одно, где другое.

Она выпрямилась, сжала мои плечи последний раз.

– Идёмте, Леди Элли. – Голос стал формальнее. – Леди Шипов не любит ждать.

***

Тронный зал ослеплял.

Сотни, тысячи свечей в хрустальных люстрах, что свисали с высокого сводчатого потолка на тонких цепях. Каждая горела ярким, тёплым пламенем, отражалась в хрустале, разбиваясь на радужные блики, что плясали по стенам, полу, лицам собравшихся.

Стены украшены живыми цветами – не просто гирляндами, целыми композициями. Розы, пионы, магнолии, орхидеи – все оттенки от белого до пурпурного – росли прямо из камня, переплетались, образовывали арки, колонны, узоры.

Пол – мраморный, отполированный до зеркального блеска – усыпан лепестками. Белыми, розовыми, красными. Мягкими под ногами, шелестящими при каждом движении.

В центре зала – танцующие.

Десятки пар фейри кружились в танце – и каждый был иным.

Высокие и утончённые – с острыми скулами, миндалевидными глазами, кожей, светящейся изнутри. Платья шелестели шёлком, бархатом, кружевом. Волосы – серебряные, золотые, цвета меди – струились по спинам.

Низкорослые и жилистые – с кожей оттенка коры, зелёными бликами в глазах, пальцами, что казались ветвями. Одежда из мха, листьев, сотканных цветов.

С крыльями – прозрачными, переливающимися, похожими на стрекозьи или мотыльковые. Порхали над полом, едва касаясь лепестков.

С рогами – оленьими, козлиными, витыми, украшенными цветами и лентами.

С кожей, покрытой узорами – как кора деревьев, как лепестки роз, как весенние ручьи.

Все разные. Все прекрасные – но не человеческой красотой.

Дикой. Опасной. Завораживающей.

Музыка – живая, яркая – наполняла зал. Скрипки пели высоко, нежно. Флейты вторили серебристыми трелями. Арфа плела мелодию – плавную, завораживающую, почти гипнотическую.