С Обероном было отвращение. Страх. Желание вырваться, убежать, убить его.

А сейчас…

Морфрост выдохнул – довольно, торжествующе – и поцелуй стал глубже, жарче, несмотря на холод.

Почему всё по-другому?

Рука переместилась по моей шее, вниз, к плечу.

Он тоже против моей воли. Я прикована. Не могу уйти. Не могу остановить.

Так почему… почему тело откликается?

Губы оторвались от моих, переместились к уху, к шее.

– Сейчас, – голос между поцелуями, – я сотру его запах. Каждый след. Каждое прикосновение.

Метки, – осознание ударило холодной волной. – Это метки. Они меняют меня. Делают чувствительной к нему. Только к нему.

С Обероном не было меток. Он был чужим. Отвратительным.

А Морфрост… он уже под кожей. В крови. В каждой клетке.

Это нечестно. Это не я. Это магия.

Его губы нашли метку над бровью – первую.

Поцеловал.

Метка вспыхнула – жарко, ослепительно.

Я вскрикнула, выгнулась.

Удовольствие ударило волной – острой, внезапной, невозможной игнорировать.

Боги… нет… я не хочу этого… не должна…

– Вот так, – выдохнул он довольно, и губы переместились дальше.

К скуле – вторая метка.

Поцелуй. Вспышка жара. Новая волна.

Я задохнулась, пальцы судорожно сжали шёлк простыней – цепи не давали дотянуться до него, хотя руки тянулись сами, жаждали коснуться.

Нет. Это неправильно. Я не хочу хотеть его.

Хочу ненавидеть. Как Оберона. Как всех, кто пытается забрать мою свободу.

Но не могу.

К ключице – третья метка.

Губы задержались дольше, язык провёл по узору медленно, смакуя. Оставляя мокрую дорожку.

Метка вспыхнула ярче остальных.

Удовольствие накрыло с головой, и я застонала – тихо, но он услышал.

– Чувствуешь? – пробормотал он, поднимая голову, глядя на меня сверху вниз. – Метки усиливают всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй.

Рука переместилась по моему боку, к бедру.

– А четвёртая, – интонация стала темнее, – будет сильнее всех.

Он накрыл меня полностью, прижался – грудь к груди, бёдра к бёдрам.

Холод проникал сквозь тонкую ткань рубашки, но вместе с ним – жар от меток, что пульсировали в такт сердцебиению.

Внутренняя война. Разум кричит "нет", тело шепчет "да".

И я не знаю, кто победит.

Губы вернулись к моим, поцелуй стал жёстче, глубже, требовательнее.

Рука переместилась под подол рубашки – медленно, сантиметр за сантиметром, давая время осознать, остановить.

Останови его. Скажи "нет". Кричи. Сопротивляйся.

Но я молчала.

Не могу. Боги, не могу.

Потому что… потому что хочу знать. Что будет дальше. Как это ощущается.

С ним.

Тело предавало, откликалось, жаждало.

Пальцы – холодные, длинные – коснулись внутренней стороны бедра.

Я задохнулась прямо в поцелуй.

– Здесь, – выдохнул он, отрываясь на миллиметр. – Четвёртая метка. Моя. Только моя.

Он не спрашивал разрешения.

Просто начал рисовать.

Медленно. Тщательно. Каждую линию. Каждый завиток.

Холод впивался в кожу, магия растекалась, и боль смешивалась с чем-то совсем другим.

Поцелуй не прерывался ни на секунду – он целовал меня, пока рука работала, вырисовывая узор высоко на внутренней стороне бедра.

И костяшки – твёрдые, холодные – задели.

Не там, где рисовал метку.

Выше.

Между бёдер. Через тонкую ткань белья.

Случайно… или нет?

Я вздрогнула, задохнулась.

Морфрост замер на долю секунды – пальцы застыли на коже бедра, метка недорисованная.

Потом продолжил – ещё одна линия узора, медленная, тщательная.

И снова – рука сместилась чуть выше при движении, костяшки скользнули по самому чувствительному месту.

Дольше на этот раз.

Настойчивее.

Я застонала прямо в поцелуй, бёдра дёрнулись непроизвольно навстречу его руке.

Больше не сопротивляюсь. Просто… чувствую.

Морфрост оторвался от моих губ на дюйм.

Дыхание сбилось – короткий, резкий вдох.

Грудь прижалась ко мне сильнее. Мышцы всего тела напряглись, затвердели.

– Чувствительная, – пробормотал он хрипло, и голос дрожал, срывался. – Такая чувствительная.

Пальцы вернулись к метке – вырисовали ещё один завиток на внутренней стороне бедра.

И снова – движение вверх, "случайное" скольжение костяшек.

На этот раз он не убрал руку сразу.

Задержался. Надавил слегка – через ткань, но ощутимо.

Я охнула, попыталась инстинктивно сжать ноги.

Его рука легла на моё колено – крепко, не давая.

– Не закрывайся, – выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то между приказом и мольбой. – Позволь мне закончить метку.

Он продолжил рисовать – методично, сосредоточенно.

Но каждые несколько секунд – "случайное" касание. Выше. Настойчивее.

И я чувствовала, как тело откликается – жар разливается низко в животе, кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается.

Метка росла – узор опоясывал внутреннюю сторону бедра, поднимался всё выше.

А вместе с ней – росло что-то другое. Напряжение. Жажда. Потребность.

Морфрост рисовал дальше – линия за линией, завиток за завитком.

Мышцы его предплечья напрягались при каждом движении – я видела, как они играют под бледной кожей, как вздувается тонкая сеточка вен.

Дыхание его стало тяжёлым, неровным, рваным – белые облачка пара вырывались резче, чаще.

Он боролся с собой – я чувствовала по напряжённому телу, по сжатым челюстям, по тому, как иногда замирал на секунду, собираясь, сдерживаясь.

Ещё один завиток. Ещё линия.

Пальцы поднялись выше – туда, где метка заканчивалась.

Где начиналось самое интимное.

Провели финальную линию узора – медленно, старательно.

И тыльная сторона ладони скользнула выше. Прижалась.

Там.

Между бёдер.

Через тонкую ткань белья.

Полностью. Уверенно. Намеренно.

Я вскрикнула, выгнулась так сильно, что оторвалась от постели – грудь прижалась к его груди, бёдра к его бёдрам.

Морфрост замер.

Абсолютно неподвижно.

Только дыхание – рваное, тяжёлое – выдавало, что он жив.

Медленно, очень медленно убрал руку.

Вытащил из-под рубашки.

Поднёс к лицу.

Посмотрел.

Тыльная сторона ладони блестела в тусклом свете – влажная, тёплая.

Пальцы тоже. Мокрые. От моей влаги, что пропитала тонкую ткань.

Он застыл, глядя на свою руку несколько бесконечных секунд.

Дыхание сбилось ещё сильнее – короткий, резкий вдох, как у человека, что выныривает из воды, хватая воздух ртом.

Медленно, словно завороженный, поднёс ладонь ближе к лицу.

Вдохнул – глубоко, жадно, с закрытыми глазами.

Ноздри раздулись. Челюсть сжалась так сильно, что скулы выступили острыми линиями. Горло дёрнулось – сглотнул тяжело.

Губы приоткрылись. Язык скользнул по тыльной стороне ладони – медленно, смакуя.

Замер.

Глаза распахнулись – в них плескался холодный огонь, едва сдерживаемый, готовый сорваться.

Выдох вырвался хриплый, прерывистый – почти стон, почти рычание.

– Боги, – прорвалось сквозь стиснутые зубы.

Он посмотрел на пальцы – всё ещё влажные, блестящие.

Потом на меня.

Глаза горели.

– Ты готова, – выдохнул он хрипло, и голос дрожал, ломался. – Боги милостивые, ты уже готова.

Он резко склонился, уткнулся лицом в мою шею – губы, нос, дыхание обжигающе горячее на холодной коже.

– Хочу, – прорвалось сквозь стиснутые зубы, и в голосе звучало отчаяние, голод, одержимость. – Так хочу. Прямо сейчас. Здесь. Немедленно.

Рука – та самая, влажная – легла на моё бедро, сжала.

Пальцы в моей влаге скользнули по коже – оставляя след, метя.

– Войти в тебя, – выдохнул он в шею, и слова жгли. – Почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Услышать, как кричишь моё имя.

Зубы прикусили кожу шеи – не больно, отчаянно, как последняя попытка удержаться.