Инквизитор Маркус.

Человек, который приговорил меня к смерти. Который зачитывал обвинения, не дрогнув. Который отдал приказ поджечь костёр.

Он остановился в пяти шагах, окинул нас взглядом неспешно, оценивающе, и усмешка тронула губы.

– Вот и встретились снова, – произнёс он, и тон был бархатным, почти дружелюбным, но под ним чувствовалась сталь. – Демон и ведьма. Беглецы. Убийцы.

Его взгляд задержался на мне, скользнул по фигуре – по разорванному платью, вымазанному грязью и кровью, по лицу, где кровь засохла пятнами, брызгами, по рукам, что всё ещё сжимали меч, хотя тряслись.

Что‑то в его глазах полыхнуло – удовлетворение и торжество.

– Посмотри на себя, Верена, – произнёс он тише, почти сочувственно, но фальшь звенела в каждом слове. – Вся в крови. Чужой крови. Ты убивала сегодня, не так ли? Резала моих людей клинком, который едва можешь поднять.

Он шагнул ближе, и я сжала рукоять крепче, хотя руки немели и отказывались слушаться.

– На площади ты клялась, что невиновна. Что магии нет, что ты простая травница. Молила о пощаде и плакала.

Ещё шаг. Тон стал жёстче.

– А теперь стоишь рядом с демоном, держишь окровавленное оружие и смотришь на меня так, будто готова убить снова.

Пауза. Усмешка стала шире, злее.

– Что и требовалось доказать. Ты – ведьма. Всегда была. Ложь на площади, слёзы – всё было игрой. А истинное лицо... – Он оглядел меня снова. – Вот оно. Убийца. Осквернённая. Достойная костра.

Что‑то внутри меня взорвалось – ярость, горячая и ослепляющая, заглушила страх.

– Ты не знаешь ничего! – выплюнула я, шагая вперёд, и клинок поднялся, нацелился на него. – Я убивала, чтобы выжить! Чтобы защитить его! А ты... ты жёг невинных! Детей! Стариков! Тех, кто не мог защититься!

Маркус не дрогнул, просто смотрел на меня, и на лице не было ничего – ни гнева, ни стыда, только холодное презрение.

– Невинных? – повторил он тихо. – Еретиков. Осквернителей веры. Тех, кто выбрал тьму вместо света. Я очищал землю. Выполнял волю Бога и короля.

Он шагнул ближе, и я замахнулась – неловко, отчаянно, просто чтобы остановить, заставить отступить.

Но он был быстрее.

Рука взлетела, поймала моё запястье крепко, пальцы впились, выкручивая, я вскрикнула, и лезвие выпало из пальцев, звякнуло о камень.

Вторая рука взметнулась.

Пощёчина – резкая, звонкая, с такой силой, что голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, и мир взорвался белыми искрами.

Я упала на колени, щека пылала, во рту металлический привкус, уши звенели.

– Знай своё место, – прошипел Маркус сверху, и голос был ледяным. – Ведьма.

Морикай взревел.

Звук был настолько дикий, нечеловеческий, полный такой ярости и боли, что земля под ногами дрогнула, а деревья вокруг качнулись, сбрасывая листву.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Он сорвался с места – оружие взлетело, серебро глаз вспыхнуло и превратилось в пылающий огонь, крылья распахнулись, и магия взорвалась вокруг него – серебристая, яростная, остатки силы, что он вложил в последнюю атаку.

Маркус отпрыгнул, но Морикай был быстрее.

Лезвие опустилось туда, где секунду назад стояла голова инквизитора, разрубило воздух, и я увидела, как Маркус побледнел, понял, что смерть была в дюйме.

– СЕЙЧАС! – заорал он. – СЕТИ! БЫСТРО!

Сверху раздался свист, множественный и зловещий.

Я вскинула взгляд.

На нас падали сети – железные, три или четыре, они блестели в лунном свете и расправлялись в воздухе, как сети гигантских пауков.

– МОРИКАЙ! СВЕРХУ! – закричала я.

Он дёрнулся, попытался увернуться, но одна сеть накрыла крылья, опутала и потянула вниз с такой силой, что он повалился на колени.

Вторая накрыла руки, грудь, и там, где металл касался кожи, пошёл дым – железо горело, разъедало плоть и магию, что пыталась сопротивляться.

Морикай зарычал от боли, дёрнулся, попытался разорвать сети, но руки задымились сильнее, кожа чернела и пузырилась.

– НЕТ! – Я бросилась к нему, попыталась стащить сеть, но третья накрыла и меня. А потом на поляну выскочили солдаты и набросились на нас.

Трое повалили Морикая. Прижали лицом к земле, выкручивали руки за спину, и я слышала, как он рычал, как хрустели кости, но железо жгло его кожу и отнимало последние силы.

На запястьях защёлкнулись кандалы, тяжёлые, они светились тускло‑синим, и магия в них пульсировала, блокируя его силу полностью.

Меня выдернули из сети грубо, скрутили руки за спиной, и верёвка впилась в кожу так глубоко, что я вскрикнула, но никто не обратил внимания.

Маркус подошёл неспешно и остановился над Морикаем, который лежал лицом в траве, придавленный тремя солдатами.

– Фейри пойман, – произнёс он торжествующе. – Демон в цепях. Как и должно быть.

Он повернулся ко мне, присел на корточки и заглянул в глаза.

– А ведьма... – Усмешка растянулась. – Ведьма только что доказала свою сущность. Вся в крови, с мечом в руках, защищая исчадие ада.

Пауза. Он провёл пальцем по моей щеке, где засохла кровь, и я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но солдат держал крепко.

– Приговор подписан твоей же рукой, Верена. Кровь моих людей – свидетельство. Огонь тебя ждёт. И на этот раз никто не спасёт.

Он встал и махнул рукой солдатам.

– Тащите обоих. В лагерь. К кострам.

Что‑то внутри меня взорвалось – ярость, накопленная за недели страха, боли и унижения, поднялась горячей волной, затопила разум и смыла осторожность.

– Иди к дьяволу, Маркус, – выплюнула я, и голос зазвенел по поляне. – Я знаю, почему ты так одержим мной. Почему преследуешь.

Он остановился, обернулся медленно, и на лице мелькнуло что‑то – удивление, которое быстро сменилось раздражением.

– Что ты сказала?

– Моя мать, – продолжила я, и слова лились сами, смелые и полные яда. – Элейн О'Киф. Ты был одержим ею. Годами. Следовал за ней, как пёс, предлагал руку и сердце, обещал богатство, положение.

Его лицо побледнело.

– А она отвергла тебя, – выдохнула я, и губы растянулись в горькой усмешке. – Выбрала простого лесника вместо инквизитора. Родила от него дочь. Меня.

Маркус стоял неподвижно, но я видела, как сжались кулаки, как что‑то в глазах полыхнуло – тёмное и болезненное.

– И когда ты вернулся в город и увидел меня, – продолжила я тише, но каждое слово было пропитано презрением, – ты увидел её. Во мне. Ту, что отвергла тебя. И возненавидел. Потому что я – живое напоминание о твоём унижении.

Тишина упала звенящая и тяжёлая.

Маркус смотрел на меня, и лицо медленно искажалось – бледность сменилась краснотой, вены вздулись на лбу, дыхание участилось.

– Заткнись, – прошипел он.

– Правда режет? – Я усмехнулась. – Ты сжёг меня не за ересь. За то, что я похожа на женщину, которая растоптала твоё жалкое...

Он метнулся вперёд, рука взлетела, и пощёчина обрушилась вновь, но с такой силой, что я свалилась на бок, и мир перед глазами поплыл, а во рту разлился металлический привкус.

– ЗАТКНИСЬ! – заорал он, и голос сорвался, стал истеричным. – ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!

Морикай взревел нечеловечески, дико, рванулся вперёд, сбросил одного солдата, но остальные придавили, цепи натянулись, железо обожгло, и он повалился обратно с рычанием боли.

Маркус выпрямился, провёл рукой по лицу, и когда опустил её, выражение изменилось.

На его лицо вернулось ледяное, пугающее спокойствие.

Но в глазах плескалось что‑то... неправильное.

Безумие.

Не просто ненависть. Не праведный гнев инквизитора, что жжёт еретиков.

Безумие. Одержимость. Жажда сломать, уничтожить то, что не может получить.

Он посмотрел на Морикая, и его губы растянулись в медленной и жуткой улыбке.

– Заковать её, – приказал он, и голос был ровным, деловым, будто обсуждал меню ужина. – Покрепче. Цепи на руки, ноги, шею.

Повернулся к солдатам, что держали Морикая.

– А ему... – Пауза, он облизнул губы. – Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.