Рёв воронки стал оглушительным – не просто звук, а физическая сила, что давила на барабанные перепонки, проникала в кости, заставляла сердце сбиваться с ритма.

Палуба накренилась под таким углом, что удержаться на ногах стало почти невозможно. Всё, что не было привязано, скатывалось к носу – бочки, ящики, обломки разбитого штурвала, канаты.

Один матрос не удержался, покатился по палубе с отчаянным криком. Руки цеплялись за доски, за что угодно, но древесина была скользкой от воды и крови.

Змей вновь выплыл из воды, медленно, торжествующе поднял голову и фиолетовый глаз нашёл меня снова.

Пасть раскрылась, и он метнулся – прямо ко мне, так быстро, что не было времени среагировать.

Но Лис был быстрее. Он вскинул руки, и щит вспыхнул между нами и змеем.

Белый, полупрозрачный, испещрённый рунами, вращающимися по поверхности.

Коракс врезался в него на полной скорости. Удар был такой силы, что воздух задрожал, а щит затрещал.

Лис зашипел сквозь стиснутые зубы, напрягся всем телом, и магия вспыхнула ярче.

Руки дрожали. Пот катился по вискам, смешиваясь с дождём. Дыхание вырывалось рвано, тяжело, и через метку чувствовалась его усталость – так глубоко, что казалось, он падает.

Коракс стремительно отступил – резко, неожиданно, словно почувствовал надвигающуюся угрозу. Тело его нырнуло в пучину, исчезло под тёмной водой, оставив лишь пенные круги на поверхности. И тогда слева вода вскипела, взорвалась белой пеной – змей метнулся из глубины и врезался в борт корабля, как таран.

Удар был чудовищным.

Корабль содрогнулся всем корпусом, накренился так резко, что палуба ушла из‑под ног. Древесина затрещала, раскололась с оглушительным грохотом, борт прогнулся внутрь, и доски взорвались щепками, осколками, что полетели во все стороны, как снаряды.

Всех швырнуло, словно мы были не людьми, а тряпичными куклами.

Я полетела, попыталась схватиться за что‑то, но руки скользнули по мокрым доскам, и меня швырнуло прямо в груду обломков у мачты. Что‑то острое пронзило бедро – резко, глубоко, выбивая крик из горла. Осколок. Длинный кусок расщеплённой древесины вошёл в плоть, застрял там, и боль взорвалась такой острой, что на секунду перед глазами потемнело.

Через метку она ударила в Лиса мгновенно – не просто болью, а агонией, что прожгла связь, как молния.

Он дёрнулся резко, судорожно, весь напрягся, зажмурился, и руки, поднятые для удержания магии, дрогнули. Свет между ладоней вспыхнул неконтролируемо, взорвался во все стороны белыми искрами, и его швырнуло назад.

– Лис! – вырвалось из горла, но голос потонул в грохоте.

Он рухнул на колени, держась рукой за рёбра, а вторая рука судорожно прижалась к собственному бедру – там, где у меня торчал осколок, – хотя на его коже не было ни царапины. Только боль. Моя боль, что он чувствовал так же ясно, как свою собственную.

Его тело дрожало, боролось сразу с двумя битвами – против змея, что отступил после удара, кружа вокруг корабля в воде, и против моей агонии, что хлестала через связь изнутри, мешая сосредоточиться, высасывая последние силы.

– Боги милостивые! – Голос сорвался на хрип, руки напряглись, пытаясь снова собрать магию, но я видела – он на пределе.

Я попыталась встать, оттолкнуться от обломков, плевать на боль в бедре, плевать на осколок – Я нужна Лису, он ранен, он падает, и я должна….

Но чьи‑то сильные, знакомые руки схватили меня сзади и рванули назад.

– Аделин, пошли! – Джаспер. Голос отчаянный, напряжённый. – Надо уходить! Сейчас!

– Отпусти! – Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, тащил к краю палубы, туда, где матросы уже спустили шлюпки. – Алистор ранен! Я должна помочь!

– Он фейри! Выживет! – Джаспер не отпускал, волок меня силой, несмотря на сопротивление. – А ты нет! Корабль тонет, Аделин! Слышишь?! Тонет!

Вода справа вспенилась снова, и из глубины взметнулся хвост.

– ЛИС, ХВОСТ! СПРАВА! – заорала я изо всех сил.

Он обернулся – слишком медленно, движения заторможены усталостью – попытался вскинуть руки для щита.

Не успел.

Хвост обрушился на корабль.

Удар пришёлся прямо туда, где сидел Лис.

Его швырнуло в сторону – тело пролетело через всю палубу, как тростина, и врезалось в борт с таким глухим, ужасающим стуком, что я услышала треск рёбер даже сквозь грохот воронки.

Он рухнул на палубу и не встал.

Через метку хлынула волна боли – оглушительная, всепоглощающая, белая, что на мгновение выжгла всё остальное. Потом темнота и пустота.

Связь оборвалась.

– ЛИС! – Крик разорвал горло, вырвался из самых глубин. – ЛИС, НЕТ!

Он лежал у борта – неподвижно, рыжие волосы разметались вокруг бледного лица, глаза закрыты. Кровь стекала из уголка рта тонкой алой струйкой, смешивалась с дождём на палубе.

Через метку – ничего. Пустота. Тёмная, безмолвная, словно океан без дна.

Он жив?

Вода взорвалась, и из глубины поднялась голова Коракса. Она зависла над водой, а затем медленно склонилась ближе к кораблю.

Фиолетовый глаз скользнул по палубе и остановился на Лисе.

Медленно, торжествующе, наслаждаясь каждым мгновением, Коракс склонился ближе, и из горла вырвался низкий, рычащий смех – звук, от которого кровь застыла в жилах, а кожу покрыла ледяная испарина.

– Ну что, Король Света? – прорычал он, и в голосе слышалось злорадство, смакование момента. – Недолго ты её защищал. Минуты две? Как трогательно. Как жалко.

Лис не ответил. Даже не пошевелился.

Грудь поднималась и опускалась едва заметно, с трудом.

Коракс расхохотался и звук прокатился по воде эхом, заставил само море содрогнуться.

– Посмотри вокруг, щенок, – прошипел он, склоняя голову ближе. – Посмотри на ситуацию. Сколько бы ты её ни защищал, сколько бы света ни лил – я убью девчонку.

Он качнулся вперёд, морда нависла над Лисом.

– Но сначала я откушу тебе голову. Буду смаковать каждый хруст кости. А она будет смотреть. И кричать. И ничего не сможет сделать.

Пасть раскрылась – медленно, методично, обнажая ряды зубов, что блестели в мёртвом свете.

– НЕТ! – вырвалось из моего горла, разорвало тишину. – СТОЙ!

Фиолетовый глаз скользнул в мою сторону – неторопливо, почти лениво.

И змей замер.

Не отступил. Не закрыл пасть. Просто замер – голова нависла над Лисом, зубы в дюйме от его горла, но не двигалась дальше.

Ждал.

– Вот так‑то лучше, девочка, – прошипел Коракс, и в голосе слышалось торжество. – Кричи, умоляй, это музыка для моих ушей.

Он наслаждался.

Каждой секундой моего ужаса. Каждым ударом моего сердца, что билось так быстро, что казалось, вот‑вот разорвётся.

Он не спешил.

Ему не нужно было убивать Лиса быстро. Ему нужно было, чтобы я смотрела. Чтобы страдала. Чтобы знала – это всё из‑за меня.

Месть.

Не просто смерть. А боль. Моя боль.

Именно этого он и ждал десять лет.

***

Время замедлилось.

Мир превратился в вязкую, тягучую субстанцию, где каждое мгновение растягивалось до бесконечности, где каждый звук приглушался, словно доносился сквозь толщу воды.

Лис лежал у борта – рыжие волосы, мокрые от брызг, прилипли к бледному лицу. Кровь текла из носа и рта, смешивалась с дождём на подбородке. Глаза закрыты. Грудь поднималась и опускалась – едва, с трудом, но поднималась.

Через метку – пустота. Тёмная, безмолвная, словно океан без дна.

Он не проснётся. Не успеет. Не защитит.

И вдруг я поняла – это мой единственный шанс.

Мы уже были у борта. Вокруг нас двигались фигуры – Рэдли стояла у перил, проверяя канаты последней шлюпки, боцман орал команды матросам, что уже спустились в лодки. Только несколько человек остались на палубе – капитан, боцман, двое матросов, мы с Джаспером.

Вейрон помогал раненому забраться в шлюпку – движения быстрые, отточенные, лицо сосредоточенное.

Я встретилась взглядом с Рэдли.

Секунда. Всего одна секунда, но этого хватило.