Рёв воронки усиливался – становился громче, всепоглощающим, вибрировал в костях...

Палуба накренилась сильнее, корабль дёрнулся вперёд, ускоряясь против воли.

Воронка затягивала.

– Вейрон! – Она обернулась к штурвалу. – Уводи уже нас! Полный поворот вправо! Сейчас!

– Пытаюсь! – Вейрон дёрнул штурвал вправо изо всех сил, навалившись всем телом.

Ничего.

Штурвал сопротивлялся, поворачивался медленно, с трудом, словно что‑то держало руль снизу.

– Он... он не слушается! – прокричал Вейрон, лицо покраснело от усилия. – Что‑то не так!

– Помогите ему! – заорала Рэдли. – Все, кто свободен, к штурвалу!

Шестеро матросов бросились к Вейрону, схватились за рукояти штурвала вместе с ним. Семеро мужчин навалились – пыхтя, напрягаясь, лица перекосились от усилия, мышцы дрожали, пот заливал глаза.

Древесина затрещала под давлением, заскрипела и застонала, как живое существо, что умирает.

– Давай же, морские демоны! – прорычал Вейрон сквозь стиснутые зубы, навалившись всем весом на рукоять. – Поворачивайся, сука!

Штурвал дёрнулся – чуть‑чуть, на дюйм, потом ещё, медленно поддаваясь, и надежда вспыхнула в груди яркой, отчаянной искрой.

– Держите! – закричала Рэдли. – Не отпускайте!

Но в этот момент раздался громкий, оглушительный треск, от которого кровь застыла в жилах.

Штурвал раскололся.

Не рукоять – сам механизм внутри, соединявший штурвал с рулём. Металлический стержень лопнул с визгом, вся конструкция рухнула, распалась на части.

Семеро мужчин полетели на палубу – кто‑то врезался в борт, кто‑то покатился к мачте, кто‑то упал на ящики. Обломки разлетелись во все стороны.

Тишина.

Вейрон медленно поднялся, держась за ушибленные рёбра, посмотрел на торчащий пень, обломки дерева и металла вокруг.

– Нет, – прошептал Вейрон, лицо стало пепельно‑серым. – Механизм... он сломался. Руль не подчиняется.

Течение усилилось. Палуба накренилась сильнее, корабль дёрнулся вперёд, ускоряясь против воли.

Воронка затягивала. Рёв стал громче – не снаружи. Изнутри. Вибрировал в костях, проникал в череп, давил на барабанные перепонки, словно само море кричало от голода.

Вода кружилась всё быстрее, пенилась, ревела, и в этом рёве слышалось что‑то голодное, жадное, обещающее смерть.

Предметы на палубе начали скатываться к носу – ящики, бочки, свободные канаты, всё тянуло вперёд, к воронке, словно изменилась сама гравитация, подчиняясь голодной бездне впереди.

– Мы не успеем, – прошептал Вейрон, и впервые в голосе звучал страх. – Боги, мы не успеем...

Лис обернулся – впервые за всю битву оторвал взгляд от змея – и серебряные глаза встретились с янтарными Вейрона.

Что‑то промелькнуло между ними. Понимание. Приказ.

– Острова в трёх милях! – Лис выкрикнул сквозь вой воронки, и голос был хриплым, но твёрдым. – Рэдли! Готовь шлюпки! Это единственный шанс!

Рэдли обернулась к команде, и голос был жёстким, но под ним слышалась тонкая трещина отчаяния:

– Слышите?! Острова справа, три мили! Наш единственный шанс! Готовьте шлюпки! Проверяйте вёсла, канаты, провизию! Если корабль не выдержит – гребём туда!

– Но острова проклятые! – крикнул кто‑то из матросов, голос сорвался на визг. – Там магия... там смерть!

Рэдли резко к нему обернулась, зелёные глаза полыхнули яростью.

– Да, проклятые! – рявкнула она. – Но всё равно лучше, чем бездонная воронка! Там хоть земля под ногами! Хоть шанс выжить! А в воронке – только смерть! Все сдохнем! Без исключений! Понял?!

Матрос резко, испуганно кивнул. Другие матросы кинулись выполнять приказ – кто‑то к шлюпкам, кто‑то в трюм за водой и едой, движения быстрые, отточенные, но на лицах страх.

***

– Алистор, – позвала я тихо, подходя к нему.

Он не обернулся. Просто стоял, глядя в воду, где кружил Коракс.

Я легко, но твёрдо положила ладонь ему на плечо.

– Я с тобой, – прошептала я. – До конца. Что бы ни случилось.

Он едва заметно дёрнулся и наконец обернулся.

Серебряные глаза встретились с моими – потускневшие, измождённые, но в них промелькнуло что‑то тёплое. Благодарность. Облегчение.

– Вместе, – прорычал он хрипло.

– Вместе, – эхом отозвалась я.

Лоб прижался к моему – тёплый, влажный от дождя и пота, и на секунду весь мир сузился до этой точки соприкосновения. До его рваного дыхания, что смешивалось с моим. До запаха кедра и дыма, что въелся в его кожу так глубоко, что даже шторм не мог смыть.

Через метку хлынула волна эмоций – такая яркая, что перехватило дыхание. Страх за меня. Ярость на змея. Решимость не сдаваться. И под всем этим – любовь. Яркая, жгучая, всепоглощающая, что обвила сердце и сжала так сильно, что на мгновение забыла, как дышать.

– Я люблю тебя, – прошептал он хрипло, и голос дрогнул на последнем слове. – Люблю так, что готов гореть заживо, лишь бы ты была в безопасности. Так, что весь мир может рухнуть – мне плевать, пока ты рядом.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось так сильно, что, казалось, он должен был слышать каждый удар.

– Я тоже люблю тебя, – выдохнула я сломанным шёпотом, и слёзы жгли глаза, смешивались с дождём на щеках. – Больше жизни. Больше всего.

Серебряные глаза вспыхнули – ярко, как последняя искра умирающего костра, – и он улыбнулся. Не той язвительной усмешкой трикстера, что я видела сотни раз. А по‑настоящему. Открыто, без масок, без игр.

И от этой улыбки что‑то внутри меня треснуло и рассыпалось.

– Тогда поцелуй меня, – прорычал он. – Один раз. Сейчас. Пока мы ещё живы.

Я не раздумывала.

Рука метнулась к его затылку, пальцы зарылись в мокрые рыжие пряди, рванула его к себе – и губы столкнулись.

Он застонал в мой рот – низко, гортанно – и ответил с той же яростью. Рука обвилась вокруг моей талии, прижала к себе так крепко, что рёбра заскрипели, но мне было плевать. Вторая рука зарылась в мои волосы, сжала, удерживая на месте, словно боялся, что я исчезну.

Поцелуй был всепоглощающим.

Жадным, голодным, полным всего, что мы не успели сказать, не успели прожить. Каждый несказанный «я люблю тебя». Каждое украденное прикосновение. Каждый взгляд через метку, что жёг сильнее огня.

Языки сплелись – жарко, влажно, отчаянно – и мир взорвался белым светом.

Не снаружи. Изнутри.

Через метку хлынула волна магии – его и моей, сплетённых воедино, пульсирующих в унисон. Я не знала, что во мне есть магия, но сейчас она вспыхнула – яркая, дикая, ответившая на его зов, как будто всегда ждала этого момента.

Белый, ослепительный, живой свет окутал нас обоих.

И на мгновение, всего на мгновение, я почувствовала его полностью. Не через метку. Не через прикосновения.

Мы были одним целым.

Его боль стала моей. Моя сила – его. Сердца бились синхронно. Дыхание – одно на двоих.

Половинки души, что наконец нашли друг друга.

Он оторвался первым – рывком, резко, задыхаясь, и лоб снова прижался к моему.

– Боги, – прорычал он хрипло, и в голосе было благоговение, смешанное с ужасом. – Аделин... что ты... мы...

– Я знаю, – прошептала я, и губы сами собой изогнулись в кривой усмешке. – Я тоже чувствую.

Через метку всё ещё пульсировала магия – слабее, тише, но не погасшая. Связь стала глубже, ярче. Как будто поцелуй открыл что‑то, что было заперто всё это время.

– Тогда держись за меня, красавица, – прорычал он, и рука скользнула с моей щеки, сжала ладонь крепко, переплетая пальцы. – И не отпускай. Что бы ни случилось – не отпускай.

– Никогда, – прошептала я, сжимая его руку в ответ так сильно, что пальцы заболели.

Корабль дёрнуло снова – резко, жёстко, и нас обоих швырнуло к борту. Лис обхватил меня второй рукой, прижал к себе, спиной заслонив от удара о перила.

Глухой стук. Его сдавленный выдох у меня над ухом. Боль, что прокатилась через метку острой волной.

– Лис! – Я попыталась развернуться, проверить, но он не отпускал.

– Всё нормально, – прорычал он сквозь стиснутые зубы, хотя через связь чувствовалась пульсирующая боль в спине. – Просто ещё один синяк к коллекции.