Руки сами потянулись к его плечам – к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него – не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй – жёстче, голоднее – и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе – так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого – прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе – не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само – непроизвольно, предательски – вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах – настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу.

Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала.

Не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался.

Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза – не помня, когда закрыла их – и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.

Руны на теле пылали – медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

– Это... – начала я, но голос сорвался, застрял где‑то между горлом и грудью.

Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон.

Да. Однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это – лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Сон.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди‑совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

– Сон. – Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда – слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. – Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его рот – полный, жестокий – медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую‑то... заинтригованную.

– Сон? – переспросил он тихо, и в голосе послышалось что‑то опасное, игривое.

– Да. – Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. – Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах – твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

– Сон, – повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. – Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

– Но если это сон, – каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, – тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

– В снах нет последствий, – продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. – Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. – Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке – медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

– Огонь. – Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. – Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле – резко, отчаянно – и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

– Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была – под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

– Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. – Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. – Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал – пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи.

Скажи «нет».

Скажи «отпусти».

Скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё – контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

– Я... – начала я, и голос дрожал.

Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

– Не останавливайся.

Слова вырвались сами – отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

– Вот и славно, – выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично – как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я – та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, – сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром – и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего‑то терпкого, как травы.

«Это сон», – повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон – значит, можно всё».

Я опустила руки ниже – по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже – золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку – и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там – не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца – тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что‑то древнее – как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

– Ты дрожишь.

– Отпусти, – соврала я.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти – не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто‑то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто‑то – наоборот – засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной – не больно, но выбраться невозможно – удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.