Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему – я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что‑то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули – и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз – туда, где его рука держала меня – и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня – так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались – медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула – проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук – почти довольный – и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой – медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ – но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

– Такая мокрая для меня. – Слова прозвучали как рычание – низкое, самодовольное. – И это всего лишь от поцелуев? – Он усмехнулся – тёмно, хищно. – Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

– Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос – хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся – низко, с тёмным наслаждением.

– Стесняешься их? – Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. – Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? – Ещё один круг – слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. – Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова – так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь – глубоко, резко, без предупреждения – и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

– Вот и хорошо. – Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. – Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться – неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил – и мир вспыхнул белым.

– Нет. – Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. – Нет, здесь... они смотрят...

– Пусть смотрят. – Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. – Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече – сильно, на грани боли – и я выгнулась, задыхаясь.

– И если это твой сон, – продолжал он, не останавливая движений руки, – тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь – низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где‑то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза – не помня, когда закрыла – и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались – фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто‑то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

– Видишь? – Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. – Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. – Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. – Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер – бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто‑то увидит его.

– Прекрасно. – Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. – Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки – медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём‑либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки – там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

– Кончи для меня. – Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. – Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

– Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где‑то между горлом и стоном.

– Можешь. – Губы изогнулись – хищно, торжествующе – и он укусил кожу над бюстгальтером, сильно, оставляя след. – И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным – растягивая, заполняя до предела – и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл волной – внезапно, яростно, безжалостно.

Я кричала – не сдерживаясь, не пытаясь быть тише – просто кричала, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым. Потом золотым. Потом красным, как костры вокруг.

Где‑то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех – одобрительный, восторженный.

Но это было неважно.

Ничего не было важно, кроме этого ощущения – как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы – и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы – медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

– Сладкая. – Слова прозвучали как признание, как проклятие. – Как осенний мёд.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только смотрела на него – на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное – я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

– А теперь, смертная, – тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, – настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Ладони легли под мои бёдра – горячие, мозолистые, обжигающие кожу даже сквозь порванные чулки – и подняли меня, словно я ничего не весила. Словно я была пёрышком, игрушкой, чем‑то, что он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево – не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра.

Если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас – голодно, абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, – не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.