Моё дыхание – его дыхание – сбилось окончательно.

Я знала, что не должна смотреть.

Знала, что это нарушение – не просто границ, а чего‑то большего, более интимного.

Но взгляд опустился сам.

И я увидела.

Вот теперь увидела по‑настоящему.

В кустах было темно, я закрывала глаза, руки дрожали от паники и стыда. Я касалась, но отказывалась смотреть. Делала всё на ощупь, в спешке, лишь бы закончить этот кошмар быстрее.

Но сейчас.

Сейчас свет – мягкий, тёплый, безжалостный в своей честности – заливал каждую деталь. Зеркало не давало спрятаться.

Воспоминание его слов на поляне взорвалось в голове с издевательской ясностью: «Тысячи лет эволюции и хорошей генетики делают нас поистине выдающимися в определённых местах».

Он не преувеличивал.

Даже сейчас, в спокойном состоянии, это было... внушительно. Пугающе, завораживающе.

Линия бедра, мускулы, ведущие вниз, светлая кожа, контрастирующая с рыжеватыми волосами у основания – медными в этом свете, почти золотистыми...

Жар взорвался на лице, полыхнул по шее, груди, всему телу. Я отвела взгляд резко – так быстро, что мир поплыл. Но отражение в зеркале не отпускало.

Я видела, как румянец разливается по щекам – по его щекам. Как губы приоткрылись чуть шире, пропуская учащённое дыхание. Как зрачки расширились, поглощая серебро радужки.

И что‑то ещё. Что‑то, чего я не ожидала.

Тело откликнулось.

На мой взгляд, на мои мысли, на тепло, разливавшееся где‑то в животе – низко, глубоко, в месте, которого у меня никогда не было.

Между ног начало меняться. Медленно. Сначала почти незаметно.

Но я чувствовала это – прилив крови, лёгкое покалывание, тяжесть, нараставшую с каждой секундой. Начало того процесса, который я ощущала только со стороны.

Когда Джаспер целовал меня тайком в тёмном коридоре – долго, отчаянно, прижимаясь всем телом – и я чувствовала это сквозь ткань его брюк. Твёрдость, впивавшуюся в живот, пугавшую и завораживавшую одновременно.

Когда Лис на балу прижал меня к стене в тёмной комнате, его бедро между моих ног, тело вжалось в моё, и я почувствовала то же самое – твёрдость, жар, обещание чего‑то, чего я не понимала.

Но снаружи.

Всегда снаружи.

А сейчас...

Сейчас это было внутри. Часть меня. Мой собственный процесс, моя реакция, мои ощущения.

Покалывание усилилось. Кровь приливала активнее. Тяжесть превращалась в что‑то большее – настойчивое, требовательное, невозможное игнорировать.

Нет. Не смотри. Не думай. Не...

Но рука опустилась сама. Дрожащие пальцы коснулись – там, внизу, где всё менялось, твердело, наливалось жаром.

Обхватили.

Боже.

Горячее, твёрдое, пульсирующее под пальцами в такт бешеному сердцебиению.

Я сжала – не сильно, осторожно, испуганно.

Ощущение ударило волной по всему телу. Острое, незнакомое, шокирующее и... приятное . Слишком приятное.

Рука двинулась сама – вверх, медленно, неуверенно. Кожа скользила под пальцами, шелковистая и горячая одновременно. Потом вниз.

Стон вырвался – тихий, низкий, полный шока и чего‑то ещё, чего я боялась назвать.

– Занимаешься саморазвитием, красавица?

Голос – мой голос, высокий и женский, но интонация абсолютно его – прорезал тишину купальни как удар хлыста.

Я замерла, и кровь мгновенно отхлынула от лица. Холодные иглы дёрнули нервы, а паника взорвалась белой вспышкой.

Рука рефлекторно дёрнулась в сторону, вверх – стыд, ужас, отчаяние слились в одно. Ноги запутались в собственной неловкости. Мокрый пол оказался предательски скользким.

Равновесие рухнуло.

Я упала – неловко, тяжело, с глухим стуком о мрамор, отозвавшимся эхом по стенам. Локоть больно врезался в пол, воздух вышибло из лёгких одним ударом.

– Чёрт! – выскочило хрипло, на выдохе.

Я перекатилась на бок, схватила полотенце, валявшееся у края бассейна, и прижала к бёдрам, прикрывая, отчаянно пытаясь спрятать то, что секунду назад держала в руке.

Подняла голову.

Лис замер в дверном проёме с той невозмутимостью, бывшей хуже любой насмешки.

В моём теле, всё ещё в кожаном костюме охотника – корсет со шнуровкой, узкие штаны, сапоги. Волосы растрепались, выбились из кос, падали на плечи тёмными прядями. Руки скрещены на груди, поза расслабленная, будто он наблюдает за особенно занятным представлением.

Его взгляд смотрел прямо на меня.

На губах играла насмешка – лёгкая, знающая, полная того понимания, заставившего меня пожелать провалиться сквозь мраморный пол.

– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! – крик сорвался с его голосом, но нота взлетела высоко, истерично.

– Хочу искупаться, – ответил он просто, как будто это объясняло всё. Шагнул внутрь, закрыл за собой дверь тихо, почти нежно – щелчок замка прозвучал как приговор. – Как и ты, очевидно. Хотя, судя по тому, чем ты занималась...

Пауза затянулась, а ухмылка расползлась шире.

– ...гигиена была не единственной целью.

Он подошёл ближе, остановился у полки с маслами и мылом, и потянулся к крючкам на груди.

Начал расстёгивать.

Один. Щелчок – лёгкий, почти бесшумный. Металл разомкнулся мгновенно, без усилия.

Второй, третий, четвёртый. Пальцы двигались быстро, уверенно, без единого запинки, с той лёгкостью, приходящей только от практики. Крючки поддавались легко, будто сами расстёгивались в его руках.

Я уставилась, не веря собственным глазам.

– Ты... – слово застряло в горле, не желая выходить. – Ты же... раньше не мог...

Он поднял взгляд, встретился со мной глазами, и в уголках губ заиграли искры триумфа.

– О, это? – он легко взмахнул рукой, будто речь шла о чём‑то незначительном. – Конечно мог. Просто... было забавнее притвориться, что не могу.

Пятый крючок. Шестой.

– Видеть, как ты краснеешь, – продолжал он, расстёгивая последний, а тон стал тише, интимнее, – опускаешься на колени передо мной, прикасаешься к моей... к своей груди дрожащими руками, стараешься не смотреть мне в глаза...

Корсет разошёлся, обнажая тот самый чёрный кружевной лифчик под ним.

– Это было восхитительно. Я не мог упустить такую возможность полюбоваться.

Он скинул корсет одним движением.

– Ты врал?! – голос сорвался на крик, полный предательства и ярости. – Всё время Врал?!

– Не врал, – поправил он философски, потягиваясь к застёжкам на штанах с той же лёгкостью. – Просто... немного приукрасил ситуацию. Для драматического эффекта. Ты же знаешь, я люблю хорошее представление.

– Ты... Ты... – ярость душила, слова застревали в горле, не складывались в связные предложения.

– Извращенец! – выкрикнула я наконец, вскакивая на ноги и держа полотенце одной рукой как щит.

Рванула к двери.

Он переместился – быстро, слишком быстро для человеческого тела – и встал на пути прежде, чем я успела сделать три шага. Крошечная фигура в лифчике и расстёгнутых штанах перегородила выход, превратившись в непреодолимую преграду.

– Куда спешишь? – тон был вкрадчивым, почти ласковым, но насмешка читалась в каждом слоге. – Мы же ещё не закончили... беседу.

– Отойди!

– Нет, – он скрестил руки на груди, и поза стала непоколебимой. – Не отойду. Мы недоговорили.

– Мне всё равно! – я попыталась протиснуться мимо, используя преимущество в росте и весе.

Он не сдвинулся ни на дюйм. Просто застыл на месте, блокируя проход, с той улыбкой, обещавшей неприятности и не оставлявшей выбора.

– Кстати, – произнёс он небрежно, будто обсуждал погоду или выбор вина к ужину, – забыл упомянуть. Первый долг.

Желудок провалился куда‑то вниз, в ледяную пропасть.

– Что? – слово вышло хрипло, едва слышно.

– Помнишь? Три кольца – три долга. – Глаза цвета расплавленного серебра впились в меня, не давая отвести взгляд. – Первый: я решил, что слишком соскучился по своей уютной постели. Своей комнате. Своим вещам. Запаху дома.

Пауза затянулась, наполнилась торжеством, слышавшимся в каждом невысказанном слове.