Секунда тишины растянулась в вечность, и я чувствовала, как он изучает каждую складку, каждую каплю влаги, что предательски скопилась там, выдавая то, что я отчаянно пыталась отрицать.

– Совершенна, – выдохнул он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. – Абсолютно, идеальная.

Ладони на моих ягодицах сжались сильнее – пальцы впились так глубоко, что завтра останутся синяки, метки его власти.

И тогда я почувствовала.

Язык.

Его язык провёл медленно, неторопливо, почти лениво – от самого низа вверх, собирая всю влагу.Прикосновение было горячим, влажным, абсолютно непристойным. Я чувствовала текстуру его языка – мягкую, но настойчивую, скользящую по самым чувствительным местам.

Вскрик вырвался прежде, чем я успела его сдержать – громкий, отчаянный, полный шока.

– Боги, – выдохнул он против моей плоти, и вибрация прошла волной. – Сладкая, как самый изысканный нектар, что я когда‑либо пробовал.

Он лизнул снова – глубже, увереннее, и на этот раз язык скользнул между складками, нашёл вход, надавил, вошёл совсем чуть‑чуть, дразня, обещая больше.

Ноги предательски задрожали, едва держали вес, и ладони на стене сжались в кулаки так сильно, что в них впились ногти.

– Что ты делаешь... – вырвалось хрипло.

– То, что до сих пор не сделал твой любимый Джаспер, – ответил он, и в словах читалась гордость и вызов.

Ещё движение языка – медленное, круговое, что заставило меня застонать помимо воли.

– Преклоняюсь перед тобой, – продолжал он между прикосновениями, и каждое слово вибрировало прямо против моей плоти. – Пробую тебя, как редчайшее вино. Поклоняюсь так, как ты заслуживаешь, даже если сама этого не понимаешь.

Стыд залил меня горячей, жгучей волной.

Язык вернулся – настойчивее, жаднее, словно он почувствовал мой момент колебания и решил уничтожить его окончательно. Он лизал, посасывал, исследовал каждый дюйм с таким мастерством, с такой самоотдачей, словно это было для него величайшей привилегией – право прикасаться ко мне так.

– Развернись, – приказал он внезапно, и ладони на моих бёдрах развернули меня к нему прежде, чем я успела понять, что происходит.

Теперь я стояла спиной к стене, лицом к нему, и он на коленях передо мной – высокий даже в этой позе, рыжие волосы растрепаны, губы блестят, серебряные глаза горят голодом, что заставлял что‑то сжиматься внизу живота.

– Ногу, – голос был хриплым и требовательным. – Подними и положи мне на плечо.

– Что... я не смогу... – слова вырвались сломано, потому что это было безумием, я упаду, не удержу равновесие, это невозможно.

– Сможешь, – он взял мою левую ногу за лодыжку, поднял, перекинул через своё плечо, и внезапно я оказалась распята между холодной стеной за спиной и его горячим телом спереди. – Я тебя держу, доверься мне.

Рука легла на мою правую ногу, что всё ещё стояла на полу, – прижимая меня к стене, не давая упасть, а вторая обхватила бедро, что лежало на его плече, держа крепко и надёжно.

В этой позе я была открыта полностью – обнажена, выставлена на его уровне, и когда он наклонился, его рот оказался именно там, где он хотел, где мог дотянуться до всего.

– Смотри на меня, – прошептал он, и взгляд серебряных глаз пронзил насквозь. – Хочу видеть твоё лицо, когда ты разобьёшься на части.

И язык снова прошёлся от входа вверх, длинным, медленным движением до вершинки удовольствия, что пульсировал так отчаянно, что было почти больно.

Из меня вырвался громкий, беззастенчивый стон, и я не могла оторвать взгляд от его лица, от того, как он смотрел на меня, не отводя глаз ни на секунду, пока язык кружил, посасывал, творил магию.

Его язык двигался с той уверенностью, что приходит от столетий опыта. Он чередовал движения – то широкие, медленные проходы всей поверхностью языка, то точечные, быстрые круговые движения кончиком прямо по чувствительной вершинке. Губы обхватывали, посасывали, создавая вакуум, от которого в глазах темнело. Я чувствовала даже его дыхание – горячее, рваное, выдохи обжигали распаренную плоть, вдохи создавали прохладу, контраст заставлял содрогаться.

Губы обхватили клитор, втянули, и я выгнулась, попыталась закрыть глаза от интенсивности, но его рука на моём бедре сжалась крепче.

– Не смей, – голос был твёрдым даже между движениями языка. – Смотри на меня. Хочу, чтобы ты запомнила, кто доставляет тебе это удовольствие. Чьи поцелуи. Чьи ласки. Чьё имя ты будешь кричать.

Он остановился. Язык замер в дюйме от моей плоти, его дыхание обжигало, но прикосновения не было.

Я открыла глаза – когда успела закрыть? – и встретила его взгляд.

Серебро горело предупреждением.

– Я сказал – смотри, – прошептал он, и это был не запрос, это был приказ.

Я попыталась снова – удерживать взгляд, но когда язык вернулся, когда прилив удовольствия накрыл, веки дрогнули, начали опускаться.

Он снова остановился.

– Аделин, – имя прозвучало строго, почти сердито. – Каждый раз, когда закроешь глаза, я останавливаюсь. Понимаешь?

Я кивнула отчаянно, задыхаясь.

– Хочу услышать.

– Да, – выдохнула я. – Понимаю.

– Хорошая девочка.

И язык вернулся – долгое, медленное, невероятно глубокое движение, награда за послушание.

Игра началась.

Он лизал, посасывал, доводил до края, и каждый раз, когда удовольствие становилось слишком сильным, когда мои глаза начинали закрываться против воли, он останавливался. Мгновенно. Безжалостно.

– Открой.

Я распахивала глаза, встречала его взгляд, и он награждал меня – продолжал, доводил выше.

Снова и снова.

Это было пыткой, унижением. Я была вынуждена смотреть, как Король Света преклоняет колени передо мной, как его язык исчезает между моих бёдер, как его губы блестят моей влагой, как глаза горят триумфом каждый раз, когда я стонала.

И я не могла закрыть глаза. Не могла спрятаться. Не могла сбежать.

Только смотреть, как он пожирает меня, и принимать.

Теперь он посасывал без остановки – методично, беспощадно, и его взгляд не отрывался от моего, серебро горело экстазом каждый раз, когда я содрогалась, извивалась, приближалась к краю.

Пальцы снова вошли внутрь – медленно, осторожно, растягивая, готовя, пока рот продолжал работать снаружи, не давая ни секунды передышки.

Удовольствие нарастало лавиной, что несётся с горы, сметая всё на своём пути, и я чувствовала, как приближаюсь к пропасти, за которой не будет возврата.

– Да, – прошипел он против моей плоти, и вибрация прошла сквозь меня. – Вот так, красавица. Чувствую, как ты сжимаешься. Ещё секунда.

Пальцы изогнулись, нашли ту точку, язык ускорился, и его взгляд – серебряный, голодный, полный обещания – был последней каплей.

Я взорвалась.

Оргазм накрыл ураганом – ослепительным, всепоглощающим, вырвал крик из горла, и мои глаза широко распахнулись, встречая его взгляд, что пожирал каждую гримасу удовольствия на моём лице, каждую слезу, что скатилась по щеке, каждое проявление того, что он сломал меня полностью.

Он не останавливался – продолжал лизать, посасывать, двигать пальцами, вытягивая каждый спазм, продлевая агонию экстаза, пока я не закричала его имя – «Алистор!» – снова и снова, как молитву.

Когда приливы наконец отступили, я висела между стеной и им – безвольная, дрожащая, и только его руки удерживали от падения.

Он медленно опустил мою ногу с плеча, поднялся с колен, и губы блестели в лунном свете – моим удовольствием, моим позором. Доказательство того, насколько сильно тело предало разум.

– Теперь, – прошептал он, поднимая меня на руки, – ты готова принять меня полностью.

***

Я проснулась от собственного крика – задыхаясь, дрожа, с именем на губах, что не должно было там быть.

«Алистор.»

Не Джаспер. Не любимый, что ждал меня где‑то в темнице этого проклятого мира.

Враг.

Монстр.

Тот, кто только что разбил меня на части во сне так, как никто не делал наяву.