Он подошёл ближе, остановился у края стола, окинул меня взглядом – окровавленные ноги, дрожащие руки, слёзы на щеках, – и на губах расползлась довольная, почти нежная усмешка.
– Настоящая жрица, – произнёс он, и голос разнёсся под сводами. – Жертва принята.
Грохот.
Морикай сорвался с места – резко, стремительно – он пересёк пространство между столами за секунды, оттолкнул Элсорана, подходившего ко мне, и его руки подхватили – бережно, но крепко – он поднял, прижал к груди, и я почувствовала тепло его тела, запах – грозу, кожу, что‑то тёмное – и что‑то во мне сломалось окончательно.
Вцепилась в его рубашку, зарылась лицом в плечо и заплакала – громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, плакала, пока он держал крепко, не отпуская.
– На сегодня достаточно, – прорычал он, и голос разнёсся по залу, жёсткий, не терпящий возражений. – Она прошла. Первое испытание окончено.
Зал замер.
Музыка стихла, аплодисменты оборвались, и все смотрели на него, на меня в его руках, и тишина протянулась – тяжёлая, напряжённая.
Дориан стоял, наблюдая, и на лице играла лёгкая усмешка.
Секунда.
Две.
Он качнул головой медленно, будто раздумывал, потом усмехнулся шире.
– Вполне, – произнёс легко и поднял бокал. – Она справилась. Можете отдыхать. До завтра.
Сделал глоток вина, облизал губы и добавил, глядя на Морикая:
– Но раздельно, разумеется. Правила, знаешь ли.
Морикай сжал челюсти, и я почувствовала, как всё тело напряглось, как руки сжали крепче, но он не ответил, развернулся пошёл прочь, удерживая меня на руках.
Фейри отступали, смотрели, шептались, но он не обращал внимания, быстро и решительными нёс через зал к выходу.
А я прижалась к его груди, слушала, как бьётся сердце.
***
Слёзы всё ещё текли по щекам, я не могла остановить их, просто плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, и пальцы сжимали его рубашку так сильно, что ткань мялась.
Коридор тянулся, сужался, расширялся, но я не смотрела, куда он несёт меня, просто закрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать себя в безопасности.
Шаги остановились резко.
Я открыла глаза и увидела Талвинора.
Он стоял посреди коридора, руки сложены за спиной, лицо без эмоций, и за ним стояли двое стражников с копьями.
– Отдайте её, – произнёс он ровно. – Мне. Сейчас.
Морикай остановился, и я почувствовала, как всё его тело напряглось, как руки сжали меня крепче, защитно.
– Нет, – прорычал он.
Талвинор выдохнул – устало, будто имел дело с капризным ребёнком, – и на лице не дрогнула ни одна мышца.
– Правила, милорд, – произнёс он. – Раздельные покои. Приказ Его Величества.
– Плевать, – оборвал Морикай жёстко. – Я донесу её сам. До её комнаты. И уйду. Но сначала я позабочусь о ней.
Тишина протянулась, и Талвинор смотрел на него долго, оценивающе, потом медленно качнул головой.
– Десять минут, – произнёс он холодно. – Не больше. Потом вы покинете её покои, или я применю силу.
Морикай не ответил, просто развернулся и пошёл дальше, мимо Талвинора, и я слышала, как тот шёл за нами следом, бесшумно, как тень.
Дверь распахнулась – та самая, в мои покои, – и Морикай шагнул внутрь, пересёк комнату и бережно опустил меня на кровать.
Я села, и боль взорвалась снова – острая, пульсирующая, – ноги горели, и я посмотрела вниз и увидела, как кровь пропитала подол платья, оставила тёмные пятна на зелёном шёлке.
Морикай опустился на колени передо мной – медленно, тяжело, – и его дрожащие руки, потянулись к подолу платья.
– Можно? – спросил он хрипло, и голос был надломленным.
Я кивнула, не в силах говорить.
Он приподнял подол осторожно, обнажил ноги, и я услышала, как его дыхание резко оборвалось.
Ноги были в крови.
Ступни изрезаны, кожа порвана в десятках мест, колени ободраны, ладони исцарапаны, – шипы не пощадили ничего.
– Боги, – выдохнул он, и голос сорвался. – Верена...
Он поднялся резко, метнулся к столику, где стоял кувшин с водой и лежали чистые ткани, схватил всё и вернулся, опустился на колени снова.
Налил воду в таз, что стоял рядом, смочил ткань и поднёс к моей ноге.
– Будет больно, – предупредил он тихо. – Прости.
Ткань коснулась кожи, и боль расцвела вновь – острая, жгучая, – я вздрогнула, вдохнула резко сквозь зубы, и пальцы вцепились в край кровати.
Он мгновенно замер.
– Прости, – повторил он, и в голосе слышалась такая боль, будто это его раны, а не мои. – Прости, прости...
Он продолжил – медленно, бережно, – ткань скользила по коже, омывала кровь, грязь, переместился к коленям, потом взял мои руки, и каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли, но я стискивала зубы, не издавала звука, просто смотрела на него.
На то, как он склонился, как руки дрожат, как челюсти сжаты так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.
Слёзы снова навернулись на глаза, но уже не от боли, а от чего‑то другого – тёплого, что сжимало грудь и заставляло сердце биться быстрее.
– Это моя вина, – вдруг прорвалось из него, голос надломился.
– Нет, – оборвала я, и голос вышел хриплым, сорванным. – Нет, Морикай. Это мой выбор. Я сама...
– Ты не должна была танцевать на шипах! – взорвался он, и голос зазвенел по комнате. – Не должна была истекать кровью для его развлечения! Я стоял и смотрел, как ты страдаешь, и не мог ничего сделать, ничего, и это...
Голос сорвался, и он замолчал, опустил голову, и я увидела, как плечи его дрогнули.
Моя рука потянулась и легла на его голову, скользнула по чёрным волосам.
– Ты пришёл, – прошептала я. – Когда музыка кончилась. Ты поднялся. Ты забрал меня. Ты здесь. Это важнее всего остального.
Он поднял голову, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось столько боли, столько вины, что сердце разорвалось.
– Я должен был защитить тебя, – прошептал он. – Должен был...
– Ты не мог, – оборвала я мягко. – Сделка. Правила. Ты не мог. Но сейчас ты здесь. И этого достаточно.
Тишина протянулась, и он смотрел на меня долго, не отрываясь, потом медленно качнул головой, будто не веря, и вернулся к работе.
Закончив омывать раны, он достал из кармана маленький флакон – тот самый, с мазью, что давал раньше.
Открыл, зачерпнул на пальцы и начал наносить – на ступни, колени, ладони – медленно, бережно, и я почувствовала, как холод растекается по коже, как боль затихает, отступает.
Когда он закончил, поднял голову и посмотрел на меня.
– Мазь поможет, – произнёс он тихо. – К утру раны затянутся. Но шрамы... могут остаться.
– Не важно, – прошептала я.
Его рука поднялась, коснулась моей щеки, смахнула слезу, что всё ещё катилась.
– Ты была невероятной, – прошептал он, и голос был полон чего‑то тёплого, жгучего. – Сильной. Красивой. Я смотрел на тебя и... и не мог дышать.
Что‑то в груди вспыхнуло и сладко заболело.
– Я была ужасна, – выдохнула я со слабой усмешкой. – Не умею танцевать. Спотыкалась и плакала.
– Ты была идеальной, – оборвал он жёстко, и взгляд его впился в мой. – И если бы я мог, я бы разорвал Дориана на части за то, что он заставил тебя пройти через это.
Его пальцы скользнули по моей щеке, вдоль линии челюсти, и прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что дыхание сбилось.
– Верена, – прошептал он, и имя моё на его губах звучало как молитва. – Я...
Резкий и требовательный стук в дверь оборвал слова.
– Время вышло, – голос Талвинора прозвучал холодно. – Немедленно покиньте покои.
Морикай замер, и я увидела, как его лицо исказилось, как руки сжались в кулаки.
Я положила руку на его, сжала.
– Иди, – прошептала я. – Пожалуйста. Не надо драки.
Он посмотрел на меня долго, и в глазах боролось что‑то тёмное, потом медленно, тяжело кивнул.
Поднялся, но не отошёл сразу, просто стоял, смотрел на меня, и потом наклонился, и губы его коснулись моего лба – мягко, нежно, – задержались на секунду.
