Он откинулся назад, сделал глоток вина.

– Невежество – не оправдание, дорогой. Ты же сам знаешь это правило.

Тишина протянулась, звенящая, и я видела, как челюсти Морикая сжались так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.

Дориан улыбнулся шире.

– Но я великодушен, – добавил он мягко. – Даю ей выбор. Танцуй, как положено. Или откажись. – Пауза. – И тогда вы проиграете….

Он повернулся ко мне, и в серебристо‑зелёных глазах плескалось торжество.

– Что скажешь, дорогая? Готова истечь кровью ради него?

– Тогда я возьму её задание на себя, – произнёс он ровно. – Это не противоречит правилам. Если есть доброволец, он может заменить участника. Ты сам это знаешь.

Зал замер.

Дориан замер тоже, бокал застыл у губ, и на лице мелькнуло что‑то – удивление? Восхищение?

Потом он рассмеялся.

Громко, заразительно, он откинул голову назад и захохотал, и смех его разнёсся под сводами, отразился эхом.

Зал подхватил – фейри засмеялись, захлопали.

– О, Морикай! – выдохнул Дориан сквозь смех, вытирая слезу. – Боги, как я скучал по тебе!

Он поднялся с трона, всё ещё улыбаясь, и шагнул к нему.

– Но нет, дорогой, – произнёс он мягко, почти ласково. – Я совершенно не хочу смотреть, как ты трясёшь своим... – он окинул Морикая взглядом с ног до головы, – ...проклятым крылом перед моим носом.

Пауза, и улыбка стала шире.

– Или чреслами. Не знаю, что там у тебя болтается под одеждой, но, право слово, меня это не интересует.

Зал взорвался смехом снова, и Дориан дождался, пока шум стихнет, прежде чем продолжить.

– К тому же, – добавил он, и голос стал холоднее, – ты уже получил свою долю триумфа сегодня. Под столом. Помнишь? Дай и другим насладиться вниманием. Ты такой жадный, Морикай. Всё себе, себе, себе.

Пауза, и он посмотрел на меня, потом обратно на Морикая.

– Не отбирай у своей смертной её минутку славы. Это так невежливо. Так... эгоистично.

Он усмехнулся.

– Она заслужила право станцевать. Пусть танцует.

Морикай застыл, и лицо его побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Руки сжались в кулаки, и между пальцев сочилась кровь.

– Ты... – голос сорвался, надломился.

– Я? – Дориан приподнял бровь невинно. – Я просто справедлив, дорогой.

Он сделал глоток вина, облизал губы.

– Продолжайте, время идёт, и я жду.

Морикай дрогнул.

Всем телом, будто что‑то внутри него лопнуло, разорвалось, и магия вспыхнула вокруг – серебряная, яростная, воздух задрожал, и я увидела, как рука его сжалась в кулак и метнулась назад.

Он замахнулся.

Кулак взмыл в воздух, магия взорвалась вокруг него серебряными искрами, и зал ахнул, замер, понимая – он ударит, плевать на последствия, плевать на сделку, он сейчас...

– СТОЙ!

Голос мой взорвался, разнёсся под сводами, громче, чем я когда‑либо кричала.

Морикай замер. Кулак застыл в воздухе, дрожал, и он медленно обернулся, посмотрел на меня.

В серебряных глазах плескался хаос – ярость, боль, отчаяние. Я смотрела на него, и что‑то во мне переломилось окончательно.

– Не надо, – произнесла я, и голос вышел ровным, жёстким, холодным. – Не надо за меня решать.

Пауза, и я выпрямилась, подняла голову выше.

– Это моя сделка. Моё испытание. Мой выбор.

Взгляд его дрогнул, и я увидела, как что‑то в нём сломалось.

– Верена... – прошептал он надломленно.

– Нет, – оборвала я жёстко. – Ты сделал всё, что мог. Ты пришёл за мной. Ты пытался спасти. Но хватит.

Слова резали, я видела, как они ранят его, но продолжала.

– Я не твоя ноша. Не твоя вина. И ты не будешь умирать за меня сегодня.

Тишина упала звенящая, и весь зал смотрел, затаив дыхание.

Морикай стоял, кулак дрожал в воздухе, и я видела, как борется с собой, как пытается удержаться, не сломаться окончательно.

Но я не могла. Не могла позволить ему умереть. Не могла бросить его.

Он пришёл за мной. Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Спас.

Теперь моя очередь.

Музыка играла, ждала.

Взгляд упал на розы, окружавшие меня плотным кольцом, на шипы, что блестели в свете свечей, словно осколки битого стекла, и лёгкие наполнились воздухом – глубоко, до самого дна, будто это последний вдох перед нырком в ледяную воду.

Это просто боль. Просто кровь.

Переживу.

Шаг вперёд.

Первый шип вонзился мгновенно – острый, беспощадный, он пронзил мягкую плоть ступни и прошёлся по нервам раскалённым лезвием. Крик вырвался сам, я не смогла удержать – короткий, надломленный, он взорвался и разнёсся под сводами, отразился эхом.

Фейри ожили.

– СМОТРИТЕ!

– КРОВЬ!

– ОНА ПОШЛА!

Восторженные вопли, свист, гром аплодисментов обрушились волной, но я не слышала – только собственное дыхание, рваное, частое, и стук сердца, что колотилось, как пойманная птица.

Взгляд упал вниз.

Алая капля расцвела на белой скатерти, как мак на снегу, растеклась тёмным пятном, впиталась в ткань.

Продолжай. Не останавливайся.

Второй шаг.

Новый шип вошёл глубже – прорезал кожу, вгрызся в плоть, и боль вспыхнула белым огнём, ослепила на мгновение. Зажмурилась, вдохнула сквозь стиснутые зубы, пытаясь не кричать, не показывать, но губы предательски дрогнули, и тихий стон всё же вырвался.

Ещё шаг. И ещё.

Танцевала сквозь боль.

Каждое движение отзывалось новой вспышкой – шипы рвали кожу, словно голодные зубы, кровь текла, пропитывала скатерть под ногами, превращала её в скользкую, мокрую ткань, и ступни скользили, но я не останавливалась.

Руки поднялись, поплыли в воздухе, обвили невидимые нити музыки, бёдра закачались в такт барабанам, и тело двигалось само, будто отделённое от разума, управляемое только ритмом.

Слёзы навернулись сами – горячие, солёные, они катились по щекам, капали вниз, смешивались с кровью на скатерти, и я плакала тихо, танцевала и плакала, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и тьмы.

Боль заполняла всё.

Ступни горели, словно их держали над пламенем, мир начал плыть.

Краски размылись, лица фейри искажались, превращались в маски, и музыка звучала откуда‑то издалека, приглушённо, будто я тонула, медленно погружалась на дно.

Ещё немного. Не падай. Держись.

Взгляд нашёл Морикая сквозь пелену слёз.

Он стоял у стола, застывший, словно высеченный из камня, но живой – слишком живой. Губы сжаты до белизны, на них блестела кровь – он прокусил их насквозь. Руки вцепились в край стола, дерево треснуло, расщепилось под пальцами, и между ними сочилась кровь – ногти впились в ладони так глубоко, что порезали кожу.

В серебряных глазах бушевал шторм – ярость, боль, отчаяние, всё сплелось в один клубок, готовый взорваться.

Он смотрел, как я истекаю кровью, и не мог ничего сделать.

Прости.

Ещё движение. Кружение. Руки взмыли вверх.

Музыка достигла пика – флейты взвыли, словно плач, арфы зазвенели серебром, барабаны ударили громом, и я кружилась, кружилась, поднимала руки к небу, двигала бёдрами, и мир вокруг превратился в водоворот красок и звуков.

Ноги подкосились.

Не почувствовала момента – просто поверхность стола резко приблизилась, и я рухнула на колени, прямо на ковёр из роз, и шипы впились в кожу, в ладони, когда руки инстинктивно выставились вперёд, пытаясь смягчить падение на колени.

Боль взорвалась – всепоглощающая, ослепляющая, она залила всё, и закричать не было сил, только тихий, надломленный стон вырвался из груди.

Музыка оборвалась.

Тишина упала на мгновение – абсолютная, звенящая.

И тогда зал взорвался.

Аплодисменты, свист, крики восторга обрушились лавиной, оглушили, и фейри вскочили, хлопали, топали ногами, выкрикивали что‑то, и шум был таким громким, что в ушах зазвенело,.

Дориан поднялся с трона и захлопал – медленно, размеренно, театрально.

– Великолепно! – голос прорезал шум, как лезвие. – Просто великолепно! Ты превзошла все ожидания, дорогая!